Шерсть Имею.

Сразу вспомнилась Хлипкая, валявшаяся в обмороке, а может, имитировавшая обморок, не менее часа. И ничего с ней не стало. Но директора будет мучить совесть, что он бросил женщину без помощи, а судя по наличию чада, Людмила Васильевна предположительно была женщиной

- Вызывай. Не истери, просто скажи - дурно себя чувствует. На скорой ведь тоже люди, зачем им последний нерв портить…

Из-за угла показалась Хозяйка. Она бежала со всех лап, растрепанная, испуганная, оттого даже немножко красивая:

- Енотик, миленький, они ничего тебе не сделали? Я везде бегала, не могла эту убЛюду найти…

Тут она подняла глаза на директора, тот приосанился и сказал:

- Твой енот – смелый звэрь! Спасибо, что ты его привэла на праздик! Оригато.

Хозяйка посмотрела на Красную Книгу и, улыбнувшись, подмигнула мне. Потом снова подмигнула. Я понял, понял, ты оценила мой подвиг! Или это уже нервный тик?

Она схватила папку, попыталась подхватить меня на руки, но я вывернулся, и мы побежали в общий зал.

Музыка долбила какую-то заунывно-праздничную муть, люди ходили с серыми лицами, стараясь занимать как можно меньше места. И тревожно оглядывались: где выставлены камеры, на основании записи которых выпишут новый выговор, а в результате – снова оштрафуют. Абсент, которым Хозяйка разбавила морс, не только не дал веселья, а казалось, открыл народу истину: почему Ван Гог отрезал себе ухо.

- Народ! – закричала она, - вы же знаете, что это за книга?

Люди стали подтягиваться со всех углов зала, чтобы поверить своим глазам.

- Так вот! - продолжила она звонко, это – единственный экземпляр! Второй уничтожен!

Конечно, я рассказал ей по дороге и про охранника, и про то, как я заваривал в чае второй том Красной книги.

- А теперь – Новогодние подарки! Абрамова! – и она оторвала лист с перечнем провинностей названной сотрудницы, - держи!

Скомкав лист, она метко послала его в поднятую руку.

- Дальше! Брынзин! Лови! Вершинина!...

Все действо с раздачей подарков проходило под все более и более нараставший гомон.