Два Божественных Копейщика

Ночами я вспоминал те трактаты и сутры, которые, зазубрив, мы старались поскорее выбросить из головы, и в редкие свободные минуты рисовал палочкой на песке иероглифы, которые никогда не пригождались в еженедельных рапортах. “Сострадание”. “Дружелюбие”. “Равностность”. “Милосердие”.Я, всё ещё сохраняя в себе остатки мышления монастырского послушника, старался словно бы невзначай попасться на глаза вышестоящим, когда занимался письмом, в надежде получить похвалу, а может, и повышение. Это ввергло меня в новую беду: тысячник, заметив мои каракули, счёл, что я засланный шпион; меня схватили надзиратели и тут оказалось, что за все эти годы я так и не познал настоящую боль.

Чрезмерно ретивый палач и честолюбивый надзиратель заставили вопящего меня признаться в таких невероятных преступлениях, что доклад о моём заговоре, против их ожидания, оказался на столе у генерала. Он приказал притащить меня к себе и проверил техникой чтения души. Практик Несокрушимой Формы не церемонился со шпионом-штрафником, и после допроса я рехнулся - впал в детство. Дальнейшие события я не помню, но знаю, что меня сочли негодным для службы, и, искалеченного и безумного, отправили в государственный дом призрения, где я должен был провести остаток своих дней.Джи Ян замолчал, потом криво улыбнулся.- Не похоже на историю героя, не так ли? Вы, наверное, всё ждёте - когда же юноше повезёт? Может быть, ему попадётся мудрый старик с волшебной техникой, или генерал армии проникнется к нему состраданием, или лавочник усыновит - и дальше останется только показывать талант и идти по пути восхождения? Что ж, слушайте дальше. В доме призрения я провёл целых десять лет, постепенно приходя в сознание. Меня вместе с другими безумцами держали взаперти, а моё восхождение, в армии достигшее пятой ступени, было уничтожено - чтобы не создавать опасности для служителей. Я не буду вдаваться в описания отвратительной еды, воплей, колодок, грязи и побоев. Наверное, и в Чёрных Пределах есть места куда как получше. Впрочем, именно там я нашёл своего первого близкого человека - это была женщина по имени Джи Чуньшен, помешавшаяся после того, как потеряла пятерых детей во время вспышки болезни. Пока мы оба были безумны, между нами сложились самые нелепые отношения: она называла меня сыночком, я её - мамой. Полагаю, именно её забота позволила мне во второй раз повзрослеть, а ей - справиться со своим горем.