Сага о резном посохе

Нас выручит только ее смерть, - он увидел отчаянные глаза девушки, обратившиеся к нему, и "успокоил". - Не сейчас, пока ты нам ещё нужна... - мы было около пещеры. Движением руки Ксанфий опустил нас на землю. - Дальше пойдёте пешком. Слишком опасно применять магию в её первоисточнике.

И всё же беспокоясь, чтобы мы не сбежали, он связал веревкой ноги Эсмиральды, а мне на шею повесил медальон. Монограмма Н на оборотной стороне деревянного кружка подсказала, что медальон не принадлежит Ксанфию. "Боится!" – со злорадством думал, я, глядя в упор, на спину волшебника.

Если первоисточник почувствует магию, то наказание вероятно обрушиться на человека, владельца этого медальона, даже если он далеко отсюда. Жаль его, но нам сейчас будет гораздо хуже - это я знал точно. И понять это несложно, когда видишь трусость такого могущественного волшебника, как Ксанфий.

Эпизод 13

Прошли больше двадцати шагов внутрь пещеры, и нас окружила кромешная тьма, насколько плотная, что мы перестали видеть друг друга.

Чтобы не заплутать, мы ориентировались на звук собственных шагов. Правда до меня не доходило - почему мы так безропотно шагаем за Ксанфием по этой темноте, если есть возможность сбежать? Или может быть, мне так лишь казалось? А что если источник не так пассивен, как предполагаю Эсмиральда и Ксанфий? Что он не ждёт, пока к нему придут, а сам манит к себе нужных людей? Для чего? Может быть, ему и самому хочется открыться? Опять вопрос - для чего?

Занятая подобными мыслями голова не сразу понимала то, что видели глаза.

Коридор уже не терялся в непроглядной тьме. Неяркое свечение, исходившее не то от стен, не то от пола освещало сосредоточенное лицо Эсмиральды и мелькающую впереди спину Ксанфия. Мы приближались. Приближались к чему-то такому, о чём я, непосвященный, даже и не мог слышать. Но понимал, что всё происходящее противоестественно. Эсмиральда глухо застонала, и я с удивлением заметил, что она окружена чуть святящимся ореолом голубого сияния. Я не мог понять по её лицу, испытывает ли она боль, или может быть наслаждение. Её глаза оставались закрытыми при каждом стоне из-за стиснутых до побеления губ. Никаких других видимых признаков чего-то происходящего с ней не было. Но мы продолжали идти, а я продолжал всматриваться в лицо девушки. С каждым шагом сияние все набирало силу, а каменное выражение терпения, наконец, смялось, в гримасу боли.