Невыносимые. За порогом и дальше

Еще я хотела сказать тебе «Спасибо», но теперь почти передумала.

– Ах вот как! Значит, тебе все-таки стало легче? Хотя бы чуточку?

– Нет. Но все равно спасибо.

***

Шисенна грохнула на стол стопку мисок, которые как раз закончила ополаскивать, вытерла мокрые руки и уселась на лавку, сложив локти на столешницу. Глаза у нее были красными, лицо бледным.

Алера сочувственно засопела.

– Не могу, – всхлипнула Шисенна. – Не мо-гу! Она мне сегодня заявила, что раз у меня ни семьи нет, ни детей, то я должна сидеть с ней рядом целыми днями.

Нет, ты представляешь?

Алера кивнула. Что ж тут не представлять-то.

– И ворчала еще, что спешу я вечно. Спешу, ха-ха! Да я по полдня у нее просиживаю! Мало ей! – эльфийка шмыгнула носом. – Сегодня приводила ей дом в порядок перед зимой, потолок обметала… ну и грохнулась с лавки. Видишь, нога опухла? Это я еще мазь из златочника накладывала под повязку. Так Наня еще и накричала на меня, дескать, грохнулась, потому как торопилась обмести поскорей, сама виновата… Нет сил моих! 

Алера вздохнула, перекладывая так и сяк вымытые ложки на столе.

 

Она с самого детства знала бабу Наню, помнила ее еще радушной, привечающей деревенскую детвору пирогами и с удовольствием принимающей помощь по уходу за скромным хозяйством. Самой-то уже не облазить потаенные местечки на участке, чтоб собрать яички, снесенные курами сегодня. А дети легко шныряли под крыльцо, шуровали под насестами и доставали яйца даже из будки огромадины Айды – будку Наня называла «кублом» и не давала убирать со двора, хотя душа Айды уже давным-давно отошла на неведомые дороги, куда отлетают все собачьи души.

А память об огромной лохматой зверюге в детских умах осталась навсегда. 

Тогда у Нани в доме всегда пахло дрожжевым тестом и тыквой, а иногда – ягодами или свежим молоком.

Грустно и странно было понимать, что вот эта самая бабка, любимица деревенской детворы, с годами превратилась в обычную ворчуху и даже еще хуже.

– Как жаль, что некому вразумить ее, – вздохнула Алера. – Ну хоть капельку.

Чтоб немножечко спокойней и добрей стала. Она ведь в самом деле не злая, ты верно говорила, просто характер к старости у неё испортился, и еще скучно ей. И страшно, наверное. Вот она и пьет кровь из тех, кто рядом. И некому её осадить, потому что все или разбежались от нее, или боятся. А даже если бы кто и сказал – она ж ведь не послушает.

– Не послушает. Кого она слушала вообще когда-либо? Даже муж у нее по нитке ходил!

– Тетку свою слушала, наверное.