Тришестое. Василиса Царевна

И в самый последний момент, когда Иван Царевич уже готов был отпустить Ягу, до того устала рука держать ее, в глаза внезапно ударил яркий солнечный свет.

Зажмурился Иван Царевич, и в этот миг его сграбастала мощная когтистая лапа и выволокла из колодца, удобно разместив на теплой земле под жаркими лучами солнца. Иван Царевич выдохнул, позволил себе наконец расслабиться и отпустил Ягу, разминая затекшую руку. Яга откатилась в сторонку и развалилась рядом, дергая во сне носом, поскольку нос ей щекотала травинка.

– Веревку отпусти! – прорычал медведь. – Чего вцепился-то?

– Ага. – Иван Царевич сообразил, что до сих пор сжимает в руке грубую веревку, и с трудом разжал пальцы. – Спасибо.

– Не на чем, – утер влажный нос медведь. – Ну, бывай. Пошел я.

– А я? – Иван Царевич с трудом приподнялся на локтях, морщась от ноющей боли в передавленном запястье.

– А ты жди, когда Яга очухается. Мне тут не с руки быть – Баба она хитрая, не глупая, враз догадается, кто все провернул.

– А если она первым делом меня обратит во что-нибудь?

– Там видно будто, – задумчиво почесал бок медведь. – Хотя маловероятно.

– Знаешь, твое «маловероятно» сильно успокаивает, – проворчал Иван Царевич, руками выжимая насквозь мокрую рубаху.

– А есть другие варианты?

– Нет, – вздохнул Иван Царевич и огладил руками рубаху на пузе.

– Тогда я пошел.

– Иди.

Медведь все мялся и никак не уходил.

– Ну, чего еще?

– Да не переживай ты так, – попытался успокоить медведь.

– Как-никак, ты ей жизнь спас.

– Иди уж, – только и махнул рукой Иван Царевич.

– Ладно, бывай. Если что – жги клок шерсти.

– Хорошо.

– Пошел я, значит.

– Да уйдешь ты, наконец, или нет?! – прикрикнул на медведя Иван Царевич. – Она уже завозилась.

– Точно! – повел носом медведь, опустился на четвереньки и припустил прочь, к лесу, сквозь широкий пролом в плетне, которого раньше не было.

Иван Царевич оглядел двор и покачал головой.

Яга точно не обрадуется: избушка нянчит больную лапу, изба насквозь прокоптилась, дверь висит на одной петле, ручки нет, метла переломана пополам, ступа сломана, а днище от нее так и вовсе куда-то укатилось. Да и самой Яге порядком досталось. Что ни говори, а зверье расстаралось на совесть, будто душу отвело, мстя за неизвестные Ивану Царевичу обиды.

– Ох, ёшкин-батон! – завозилась старая карга на траве.