Тришестое. Василиса Царевна

– Мне-то с их обид ни корысти, ни убытку, а вот тебе…

Утро выдалось сырое и прохладное.

Иван Царевич проснулся именно оттого, что озяб. Кто-то уложил его спать на лавку, заботливо подложив под него матрац из рогожки, сеном набитый, и накрыл тонким ватным одеялом. Одеяло, видимо, во сне сползло с Ивана Царевича, и холод стал донимать его.

Вставать не хотелось – на улице только-только утро занялось, – а лежать холодно. Иван Царевич почесал ногу об ногу и пошарил рукой одеяльце на полу, натянул на себя, пытаясь свернуться калачиком на узкой лавке, потом перевернулся на другой бок.

Из распахнутого настежь окна неприятно тянуло и прямо в бок. К тому же кузнец вдруг молотком своим тюкать взялся с утра пораньше. Нашел тоже время!

Закрывать окно было лень – это ж сколько сил нужно приложить: поднять себя, подойти к окну, затворить его, вернуться обратно, не говоря о том, что снова укладываться удобно придется! Поворочался Иван Царевич немного на лавке, повозмущался – сон и вовсе его покинул. Волей-неволей вставать пришлось.

Покачнулся. Удержался за лавку.

– О-ох! – потер голову Иван Царевич.

Ощущение такое, будто бесы проклятущие ей всю ночь вместо меча играли. А в рот нагадили – по вкусовым ощущениям, конечно. Бесы – они до такой подлости не могли опуститься. Хотя кто их, бесов поганых, знает…

Пить хотелось ужасно. Иван Царевич с превеликим трудом оторвал себя от лавки, прошел к бочке, что еще вчера приметил в сенях, и деревянным ковшиком, проливая воду на пол, напился, гулко хлюпая горлом.

Вроде бы полегчало немного. Только вот в голове и без того звон колокольный, а еще Яков со своим тюканьем.

Поморщился. Вернулся в комнату, с третьего раза натянул сапоги, притопнул и вышел на двор.

Темнота отступала. Из-за леса медленно выползало огромное солнце, багряня зеленый ковер крон. Понаблюдал за ним Иван Царевич, в себя приходя, зевнул широко да к кузнице потопал.

– Здоров, друг Яков! – привалился он к распахнутой створке ворот.

– Здоров! – Кузнец перестал стучать молотом по раскаленной докрасна железяке и опустил тяжелый молот.

Смахнул со лба пот. – Очухался? Я уж думал, не выживешь.

– Что так? – соврал Иван Царевич. – Я крепкого замесу.

– Ты морду-то свою видал? – усмехнулся Яков и опять молотом по железяке хватил. Иван Царевич аж поморщился.

– Морда… А что морда! Ты чего спозаранку тут ваяешь? Всю округу, почитай, перебудил.

– Меч тебе кую!

– Так ты ж говорил, не нужон он мне! – удивленно уставился на кузнеца Иван Царевич.