Тришестое. Василиса Царевна

– День туды, день сюды! Тебе-то чего с этого? Все едино замуж за тебя, козла мумифицированного, не пойду!

– Речь не о том! – наотмашь рубанул рукой Кощей. – Речь об Ивашке твоем: чего ему тут надобно, коли все по-честному?

– А ты никак испужался, козлище старый? – заулыбалась Василиса.

– Кончай меня козлищем обзывать! – взбеленился Кощей Бессмертный. – Неприятно мне.

– А как же тебя еще величать?

– Кощеюшка, например. Коша. А лучше Кошенька.

– Тьфу, гадость какая! – сплюнула в окошко Василиса.

– Так и быть, сморчком тебя жухлым звать буду.

– Измываешься все? – Кощей склонил голову вбок, прищурив один глаз, отчего стал похож на сморщенную несвежую картофелину.

– Должна же я как-то развлекаться. Скука у тебя смертная.

– А ты речь-то в сторону не уводи. Отвечай прямо: чего Иван ко мне прется?

– А это ты у него спросишь, когда он придет. И вообще, отпустил бы ты меня подобру-поздорову. На кой я тебе такая противная да вредная сдалась?

– Не могу! – развел руками Кощей.

– Даже если б захотел, не могу.

– Это почему ж так?

– А потому ж! Если я один раз договор нарушу, то и любой другой того захочет, и начнется у меня под носом анархия сплошная. А кому расхлебывать опосля?

– Ничего, выхлебаешь, – опять отвернулась к окошку Василиса. Скучно ей стало от пустого разговора.

– Значит, не хочешь Ивашку свово отсендова наладить, восвояси отослать, чтоб на темной стороне не буйствовал, не нарывался.

– Так ведь договор твой, вот ты и налаживай.

Только потом не жалуйся да не говори, будто не предупреждали тебя.

– Ну-ну! Ладноть! – надулся Кощей. – Еще поглядим, чья возьмет! – погрозил он кулаком в потолок, порывисто вышел вон и с грохотом хлопнул дверью. – Сморчок… Я тебе покажу сморчка!

Идет по темному коридору, из крупного камня сложенному, в плащ от сквозняка кутается да думает: «Чего к Василиске ходил? Какого рожна от нее хотел?» Мало того ничего не решил, так еще и настроение пуще прежнего себе испортил.

А может, отпустить ее на все четыре стороны – пущай бежит к своему Ивану ненаглядному.

Жест доброй воли, так сказать. Да и надоела она хуже горькой редьки со своими шуточками глупыми и прозвищами обидными – все едино замуж за него не пойдет. Но нет, где это видано, чтоб разбойник его высокого положения пленников своих на волю отпущал да Иванов всяких боялся! Не бывать тому!

Но боязно что-то Кощею, точит страх его черную душу, к горлу ледяными руками тянется.