Тришестое. Василиса Царевна

А царь Антип только пирог во рту катает да глаза от удовольствия жмурит. Прожевал наконец, проглотил и за новым куском потянулся.

– Энтож как лягуха-то твоя измудрилась вкуснотищу такую испечь? – дивится царь Антип. – Али помогал кто?

– Сама-а-а, цварь-батьвушка, спекла, расстваралась для твебя, – проквакала в ответ лягушка.

– Дело то!

И только царь Антип кусок себе успел отломить, как налетели бояре и весь пирог разметали в единый присест, едва царя-батюшку с лягухой не затоптали.

Пригорюнился царь Антип, кусок отломанный к груди прижал и к трону направился.

А бояре вокруг Ивана Царевича, словно собаки лютые вокруг зайца загнанного, вертятся, ручищами загребают, рты набивают, толкутся. По нраву, знать, пирог пришелся.

– Ну, Иван, угодил ты мне. – Облизал царь Антип пальцы и за посох вновь взялся. – Хорошая у тебя хозяйка.

– Да? – не поверил Иван Царевич. Может, издевается над ним царь-батюшка. Ведь пирога-то так и не попробовал, а с голодухи, так чего хошь съешь – не подавишься.

– Истинно так! А теперь, невестушки мои дорогие, надлежит вам одежу мне новую к завтрему справить.

Старая-то – вишь? – стараниями одной особы совсем в негодность пришла.

Царь Антип оттянул халат свой весь в масляных пятнах да потеках и на штаны с рубахой указал.

– Как, опять?! – возмутился Козьма.

– А ты цыц у меня! – пристукнул посохом царь Антип. – С тебя за енто спрос особый. Так что уж крале своей скажи, пущай на ентот раз расстарается.

Закручинился Козьма, волосы взлохматил, да чего тут скажешь – прав ведь царь-отец, везде прав, как ни крути…

И сызнова закипела работа.

Стараются невесты, спешат. Времени не так много, а работы невпроворот. К тому ж иглы в ручках белых никогда не держали.

Милослава порылась в тюках своих, выудила моток крепкой мешковины, подергала в руках – неказиста, зато крепка. Да и какая еще ткань-то у купца зернового быть могёт, окромя мешковины той. А Козьма головой крутит, мол, не пойдеть, не по царю-батюшке материя сия. Милослава голос на него повышать не стала, а только глянула сверху вниз, тут и примолк Козьма.

Куда ему супротив медведя энтого с голыми-то руками. А хоть и не с голыми, да и то боязно. А Милослава тем временем за дело принялась.

На мужа холстину прикинула, на глаз отмерила, угольком выкройки набросала и ну ножницами орудовать, только хруст да клацанье железное стоит. Покроила и шить принялась. Да чтоб крепче одежа вышла, суровую нить взяла.

А игла острая, все норовит в пальчик нежный впиться – уколоть.