Тришестое. Василиса Царевна

Думать надо!

– Так вы ж, отец, сами спросили!

– Сами, сами. – Царь Антин отошел в сторонку, вертит в руках рубаху, игрой света налюбоваться не может. – А голова тебе на что дадена? В опчем, лягуха твоя молодцом будет: царский то подарок.

– Премного благодарны, – поклонился ему в ноги Иван Царевич. – А теперь чего запросишь? Луну с неба?

– Ты, Ивашка, не хами! – погрозил пальцем царь Антип. – К свадьбе теперича готовьтесь. Есть-пить будем, плясать до упаду.

– Ух ты! – обрадовался Иван Царевич. – Вот это дело, отец!

– А то! А невесткам наказ: танец готовить, шоб посмотреть любо-дорого было.

В работе я вас ужо видал, а теперича глянуть уж больно хочется, каковы вы в веселье, – а сам на лягуху поглядывает и глазом заговорщицки подмигивает.

– Энто мы завсегда, царь-батюшка, – разулыбалась Милослава.

– Да-да, завсегда да со всеми удовольствиями, – неловко присела в реверансе Глафира, только платье узкое не слишком широко раздалось и весь эффект книксенов насмарку пошел.

Невесты с сыновьями прочь направились, к свадьбе готовиться, наряды подбирать, всякие па разучивать, а царь Антип запоздало разволновался:

– Ох ты ж, – покачал он головой, – не погорячился ли я?

– Чего так, отец родной? – вопрошает боярин Семен.

– Да коли энтот медведь коленца выкидывать зачнет…

– Какой такой медведь?

– Да Милослава, шоб ее черти побрали!

– Энто да. Может, передумаешь?

– Э-эх, – махнул рукой царь Антип, – гулять так гулять! Один раз живем.

– А коли терем-то рухнет?

– Не твой, чай, терем-то! – сверкнул на него глазами царь Антип.

– Все едино расширятся надобно.

– То дело твое, надёжа-царь.

– Да уж точно не твое, Потапыч!

– А сызнова строиться-то на какие шиши будешь? – потер боярин Василий палец о палец.

– А на ваши шиши.

– Да с чего ж енто? – гаркнули бояре с перепугу в один голос.

– А с того! Чья идея-то детёв обженить была? Вот то-то! Помалкивайте теперича себе в бороды. И вообще, пошли все вон: мне одёжу примерить страсть как хочется!..

Квака Кощеева, как возвернулась в Ивановы покои, так и места себе не находила, от угла к углу скачет, голову ломает, как быть.

Отродясь она танцев не танцевала – какие танцы-то на болоте! Да и виданное ли дело, чтоб лягушки лапами вращали и задами крутили.

– Да чего ты суетишься-то? – не вытерпел Иван, завтракавший за столом.

– То и суечвусь, – бросила Квака.

– Чего это?

– Да твак. Нервы.

– Ах, нервы-ы, – понятливо протянул Иван Царевич, ложкой щи загребая. – Понимаю.

– Ничвего ты не понимаешь! Ложился бы спвать.