Убить Кащея!

У меня меч в руке, да и не дойдут они сюда, пожалуй…

Вот только тут я обратила внимание, что чистит меч он несколько странно. Держит его в правой руке за рукоять, а полирует тряпочкой, которой возюкает по лезвию, держа её в левой. А ведь он не левша. Я бы заметила раньше. Правша же всегда возьмёт инструмент в правую руку, будь то точильный камень или тряпочка для протирки. Я осторожно подсела к нему с левого бока, чтобы не мешать его правой руке. Ванька одобрительно кивнул.

Песня кончилась и девушки опять пошли в плавном хороводе.

Я напрягала глаза, приглядываясь. Русалки? Какие русалки? Русалки, они же, вроде, должны быть с рыбьими хвостами? Или нет?

Разглядеть что-либо в утреннем тумане не получалось, только смутные, полупрозрачные силуэты в таких же смутных, полупрозрачных одеждах. Я пропустила момент, когда девушки начали приближаться к нам. Просто, моргнула, и вдруг увидела, что этот хоровод стал к нам ближе. Гораздо ближе! И они продолжали приближаться.

Я покосилась на Ваньку.

Тот сидел совершенно спокойно, продолжая баюкать в руке меч, и внешне не обращая внимания на девиц. А девицам явно стало труднее. Уже невооружённым глазом стало видно, что двигаться в нашу сторону им что-то мешает, словно воздух для них становится плотнее с каждым шагом. И всё же девицы шли. Шли, пританцовывали, держались за руки, напевали незамысловатый мотив, вроде «Ой, люли-люли», и шли в нашу сторону. Ванька сидел. Так, стоп! Он же… спит! Или под гипнозом?

Я затеребила Ваньку за рукав, потом толкнула в плечо, потом с силой хряснула локтем в бок.

Ванька, не открывая глаз, улыбнулся. И всё так же сонно продолжал сидеть сиднем. Да что же это такое?!

А девушки всё шли и шли, прорывая сопротивление невидимых заслонов. Они выдохлись как раз возле того места, где я свой «шалашик» строила. Если бы костёр мы развели там, если бы сидели сейчас возле него… ой, лучше не надо!

А девушки ещё пытались дотянуться до нас, протягивая в нашу сторону руки и загребая воздух скрюченными пальцами.

Было страшно до жути. От девиц отделилась одна фигура и сумела сделать ещё полшага вперёд. А потом вгляделась в нас и прошептала, со страстью в голосе:

- Как зовут тебя, добрый молодец? Как зовут тебя, красна девица?

А я вдруг почувствовала, что нельзя им ни в чём признаваться! Почему? Не знаю. Но нельзя, и всё! Никак нельзя!

- Меня Иваном кличут, – не открывая глаз, сонно признался парень, – А её Глафирой.