Тень Сохатого

Алик вдруг сказал:

– А прикольно было бы в Афган попасть, да, Геня?

Но Боровского, похоже, эта идея не вдохновляла. Он пожал плечами и ответил:

– Не вижу ничего прикольного.

– Да ладно тебе, – весело сказал подвыпивший Алик. – Ты че, не пацан, что ли? Душманов бы мочили!

– За что? – спросил вдруг Генрих.

Риневич удивленно заморгал.

– Как за что?

– Ну так, – ответил Генрих. – За что?

– Ну, за это… как его… – Алик поморщился, припоминая мудреное слово, но так и не вспомнил и обратился за помощью к Жоре: – Слышь, Жор, как это называется, когда черным помогать надо?

– Интернациональный долг, – проговорил Жора.

Алик кивнул и назидательно поднял палец:

– Во, Геня, слышал? Долг! А когда у солдата долг, он не спрашивает за что? Он просто делает, и все. Да и прикольно это. По-пацански!

– Точно! – отозвался полупьяный субтильный паренек, совсем еще мальчишка. – Я вообще считаю, что, пока мужик врага не убил, он не мужик. Ну или хотя бы не ранил.

Генрих посмотрел на мальчишку с сожалением, вздохнул и сказал:

– Дурак ты, Баклан. Тебя бы самого кто-нибудь пришил, посмотрел бы я на твоих родителей.

– Меня-то за что? – удивился мальчишка.

Генрих покосился на Алика Риневича, усмехнулся и сказал:

– А настоящий душман не спрашивает за что. Он «просто делает, и все».

Последнюю фразу Боровский произнес, пародируя голос Риневича. Алику это не понравилось. Он нахмурился и строго сказал:

– Ну, это ты упрощаешь.

– Точно говорит, – подтвердил рыжеволосый юнец с едва наметившейся курчавой бородкой. – Ты, Геня, утрируешь. А тут нужно различать. Если за правое дело, то и убить можно. Это святое!

– Да че тут святого-то, я никак не пойму?! – взвился Боровский. – Ну убьешь ты его, ну и что? А его кореш тебя порешит. Потом твой кореш порешит его кореша, и так далее, пока все друг друга не перебьют. Кому это надо?

Алик презрительно усмехнулся:

– О, старик, да ты у нас, оказывается, хиппи!

– Точно! – подтвердил рыжий юнец.

– Дитя цветов! – вставил свое слово Жора.

– Все пацифисты – гомосеки, – веско изрек субтильный паренек.

Но Генрих не обратил на их оскорбительные слова никакого внимания.

– Нет, пацаны, вы не понимаете, – гнул он свою линию. – Я считаю, что жизнь любого человека – это целая вселенная.