Мангазейский подьячий

Да, я успел основательно оттоптаться по их хвостам на Москве и еще больше собираюсь попрыгать по ним здесь, в Мангазее. Но вся моя сила сейчас – в моей неприметности. В том, что меня – не знают. Пока не знают – я могу проворачивать свои дела…

Вот так размышляя, я допил пиво и двинулся к выходу, краем глаза видя, как Морозов, чуть ли не подпрыгивая, что-то предъявляет сокольнику. В пабе было пусто, как в барабане. Видимо, Морозов, как только вошел, тут же бросил Повеление, типа «Все вон!» и народ двинулся наружу, оставляя недоеденное и недопитое… а кто-то даже вещи оставил.

На улице я медленно поплелся прочь. На душе было мерзко, противно, отвратительно… И оттого, что пришлось подчиниться, и оттого, что фактически бросил сокольника на произо…

За спиной что-то грохнуло.

Я оглянулся, как раз вовремя, чтобы увидеть, как сквозь двери паба – если эту кучу обломков можно продолжать называть дверью – вылетает Морозов и, шлепнувшись оземь, катится по мостовой.

А я смотрю, сокольники – не такие уж и беззащитные ребята…

«Беззащитный» сокольник тем временем вышел на улицу, сквозь дверной проем.

Еле протиснулся, сложился, как богомол, а потом развернулся… как богомол. И мерно зашагал к поднимающемуся на ноги Морозову.

Боярский сын что-то гневно – хотя и несколько визгливо – приказал ему. Раз, второй… На третий до него дошло, что царь навряд ли оставил своих слуг беззащитными перед боярской менталистикой, и он попытался ударить каким-то Словом.

Каким – не знаю, потому что сокольник его перебил, лениво бросив Воздушное Слово.

Я такое тоже знаю, только мое более слабое, мой воздушный удар сравним, скорее, с легким толчком ладонью. Только и хватит, что дверь захлопнуть. А здесь Морозова снесло, как будто его мешком огрели. Он снова покатился по доскам, собирая на свой, когда-то богатый и раззолоченный, кафтан то, что оставили проезжавшие лошади и пробегавшие собаки.

Как и любой из тех, кто привык, что ему всегда подчиняются и не привык к отпору – тем более, силовому – Морозов-средний впал в истерику и что-то заорал.

Я стоял достаточно далеко, поэтому не разобрал, что там он верещит, но это можно было понять и так. Кричит, что сокольнику конец, что его теперь под землей найдут, и обратно в землю закопают, что знает ли сокольник, кто его папа, и знает ли он, с кем этот самый папа знаком, и что он, его папа и эти знакомые сделают с сокольником…

Мажоры везде одинаковы.