Нерушимый-2

Кто нервничал — успокоился, кто спорил — затих, время потекло плавно и размеренно.

— Эрмина, жена моя, — с гордостью поделился со мной Достоевский. — Ты, Саша, ее уже видел, но теперь и услышишь. Говорят, мы с ней доказали, что в этом мире возможно все!

— Это как? — не понял я.

— Я азербайджанец, она армянка, — ответил он. — Понимаешь? А знаешь, почему я ее выбрал? Потому что она лучшая в мире женщина! А у меня все должно быть лучшим, в том числе жена!

Я хмыкнул, мысленно улыбнувшись. Знал бы Достоевский, что сегодня поставил еще и на лучшего в мире бойца! Мое хмыканье заметила соболиная красавица, бросила в сторону:

— Неотесанная деревенщина.

— Это вы обо мне… простите, не помню, чтобы кто-то упомянул ваше имя.

Она не ответила, а ее подруга, госпожа Лесневич, с радостью меня посвятила:

— Это Лиза Вавилова, внучка нашего главного в городе милиционера. — Склонившись ко мне, она жарко прошептала, хихикнув: — Особа, как всем известно, очень возвышенная и немного не от мира сего.

Сказано было шепотом, но Лиза услышала. Вскочив, она звенящим голосом воскликнула, перебивая песню Эрмины:

— Это низко, Вика! Как вам не стыдно, госпожа Лесневич? Перед каким-то скотом выставляете меня дурой?

От нее полыхнуло жаром, бешеным желанием, чтобы «этот вонючий скот», то есть я, вернулся в стойло. Странно, что ее злость была направлена на меня, а не на сплетницу Вику Лесневич.

— Немедленно извинись перед гостями и сядь! — прошипела дама с «муравьиной кучей».

— Вот еще!

Лиза вышла из-за стола и побежала, цокая каблучками, к выходу. Пожилая дама, покраснев, извинилась перед остальными и посеменила за ней.

Сцена осталась незамеченной Достоевским и фарцовщиком, которые склонили друг к другу головы и шептались. Грудастая спутница фарцовщика покопалась в сумочке, сунув туда голову, и вынырнула с напудренным носом.

— Какие мы нежные! — рассмеялась Вика Лесневич и схватила меня под столом за причиндалы.

Глава 8. Костюм с отливом — и в Ялту!

Гонг звучал как-то странно и повторялся с определенной периодичностью. Бам! Бам! Бам!

Совершенно голый, я лежал на ринге и не мог пошевелиться. В зале, забитом разодетой публикой и усыпанном конфетти, кишели боги с кошачьими, собачьими, крысиными головами, повернутыми всегда в профиль, как на египетских фресках. У каждого в руках была тарелка.