Князь Никто

И принимать потусторонние подачки — это недостойно наших знаний и нашей мудрости! Я уверен, что все эти фокусы, которые показывают нам персонифицированные пороки и хтонические силы, мы способны повторить при помощи формул, систематизации и грамотного планирования!

Я слушал его горячую речь и не перебивал. Вилим прошелся по комнате от стены до стены. Запустил пальцы правой руки в свою шевелюру и внимательно посмотрел на меня. Изучающе. Как энтомолог на редкую букашку. Потом он отвернулся, подошел к тому самому разбитому окну, упер кулаки в подоконник и уставился в стену дома на противоположной стороне улицы.

Только, сдается мне, он видел там вовсе не башенку с горгульей над аптекой. А какие-то туманные дали, состоящие из потоков формул и цифр, раскрывающих тайны мироздания.

— Прежде всего, ты очень худой, — сказал он, повернувшись. — Сколько ты весишь? Сорок килограмм? — теперь даже его голос изменился. Он звучал хлестко, уверенно и отрывисто. Ни тени тех истерично-визгливых нот, как когда он потрясал ружьем, отгоняя напавших на меня шакалят, ни бесцветной тусклой тоски.

— Прежний обладатель тела очень небрежно относился к своему здоровью. В нынешнем твоем состоянии ты не выдержишь ни одной манипуляции, способной сделать тебя старше. Кстати, может оказаться, что для глаголицы будет достаточно просто привести в порядок твою физическую форму.

— Много есть и много двигаться? — иронично спросил я.

— Ну, если ты хочешь провозиться с этим еще лет пять, то можно и просто кидать в рот что попало и носиться по улицам, как оглашенный, — саркастично проговорил Вилим.

— Я составлю для тебя рацион и план тренировок. Но этого недостаточно... Все равно это будет слишком медленно... Нам нужно максимально ускорить процесс роста мышц, и при этом не навредить тебе...

Вилим снова забегал по комнате, терзая пальцами свои и так всклокоченные волосы. Он что-то беззвучно шептал, глаза его вращались, как у безумца. Это было так знакомо, что на меня нахлынула волна теплых воспоминаний.

Прошка делал точно так же. Каждый раз, когда начинал что-то придумывать, принимался бегать туда-сюда, размахивать руками, будто с кем-то спорить и горячо жестикулирует, и шептать какие-то слова, не произнося их вслух.

Вилим неожиданно замер. Снова посмотрел на меня, потом вдруг сорвался с места и потащил меня в сторону прихожей. К невысокой двери, обитой потертой тисненой кожей.

Вынул из кармана связку ключей, склонился над двумя замочными скважинами.