Метафизик 1

Первый «удар» я наношу какому-то долговязому крестьянину уже на третьем ходу: он неосторожно защитил свою королевскую пешку пешкой «эф», на что я без лишних размышлений жертвую коня на «е пять» и подключаю к атаке ферзя, после чего счет жизни белого короля идет не на часы, а на минуты. Еще один не местный шахматист слишком отчаянно пытался отстоять свою лишнюю пешку в принятом ферзевом гамбите, благодаря чему я уже на шестом ходу выскакиваю ферзем на «эф три» отжимаю у него ладью, сравнивая материал. Через два хода, зевнув вдобавок к ладье коня, тот сдается.

Первый вышел.

Поначалу я не чувствую никаких проблем — спокойно и уверенно разыгрываю дебют, выставляя фигуры на активные позиции и стараясь доминировать в центре; благо, пока что наличие лишней ладьи у противников особо не сказывается на игре. Но вот если я буду играть чересчур аккуратно, и партия затянется... вот тут-то у меня могут начаться серьезные проблемы даже с менее опытным противником. Вывод напрашивается сам собой: надо обострять позицию в миттельшпиле и идти на тактические осложнения.

На одиннадцатом ходу отпадают еще двое — крестьянин, которому я пожертвовал на третьем ходу коня, и пожилая барышня, проглядевшая одноходовую матовую угрозу. На тринадцатом сдается старик, неудачно развивший свои фигуры и позволивший мне подловить его ферзя конем. Мне кажется, что сейчас все пойдет легче, но уже через пару минут я понимаю, что ошибся. Дает знать о себе кипящий от перенапряжения мозг и накопившаяся за день усталость.

Я чуть не подставляюсь против Хи Лийона под коневую вилку, а пришлому старику с длиннющей черной бородой и вовсе едва не зеваю слона. Ко всему этому, дико хочется пить, а в горле все еще сидит запах элейнового табака — однако я понимаю, что не могу позволить себе потерять концентрацию и отвлечься.

К двадцатому ходу я выбиваю еще пятерых, и мне становится примерно понятен расклад сил. Если точнее, то кого конкретно стоит опасаться. Пока что больше всего проблем у меня с Хи Лийоном (что явно пересмотрел свои дебютные взгляды после недавнего поражения от меня), с бородачом, которого мой извращенный мозг почему-то стремится назвать Карабасом-Барабасом, со светловолосой женщиной бальзаковского возраста, что довольно грамотно упрощает позицию всевозможными разменами, и, как ни странно, с мужчиной в плаще и надвинутой на лоб соломенной шляпе — тот смело идет на предлагаемые мною осложнения и ловко уворачивается от моей не самой очевидной ловушки.