Перекресток миров. Первые шаги Синигами

— Альмонд, ты готов? — донесся из-за двери встревоженный голос моей мамы, ожидающей меня, и я, осмотрев свое нехитрое вооружение и спецодежду, направился к двери.

И еще разок взглянув в зеркало на себя, я улыбнулся своему отражению, ведь, судя по прошлому разу, я могу измениться внешне не в лучшую строну. А может, и не вернусь никогда, не станет меня там, в катакомбах, как может не стать и Миуюки, и моего отца.

Взявшись за ручку двери, которая вела в коридор, где меня ожидали мама с папой в полном боевом вооружении, я не сразу решился открыть дверь.

Во мне проходила внутренняя борьба, я мог отказаться от спуска в катакомбы, и это право дали мне как мои родители, так и сам король. Что такое — раз за разом смотреть в лицо смерти? И главное, зачем? Почему должен идти на погибель именно я?

Через открытое окно полуподземного кабинета доносились далекие голоса, в них не было ни горя, ни страха, и где-то там, в вечерней тишине, в километрах от меня, смеялись дети. Чем не причина? Жизни других взамен на всего лишь возможность, что умрешь ты сам.

Думаю, это стоит, чтобы рискнуть, и поэтому уверенно потянул ручку двери на себя.

— Я готов, — проговорил я, когда открыл дверь и увидел своих родителей в полном боевом облачении: мама как всегда в черной кожаной броне, а отец — в своих вороненных стальных латах, и только топор сменился у него в руках. Подарок Хель пришел в негодность. Как сообщила Миуюки, он предназначался для живых, а не для мертвых.

— Готов он! — недовольно пробурчал отец, придирчиво осматривая мою экипировку. — Так, эти кинжалы никуда не годятся, примерь вот этот пояс.

Я, словно зачарованный, смотрел на пояс, что находился в руках моего отца: кожаный, полный небольшими метательными ножами, был там и один странный кинжал с гравировкой, также присутствовали и пузырьки с эликсирами под мою дозировку.

— Ты же помнишь, сынок, что красная — это от ран… — с доброй улыбкой проговорил мне отец, протягивая пояс, который мне предстояло надеть.

— А желтая от боли, черная же для… — начал было говорить я про яд, который убивал моментально, чтобы не мучиться, когда понимаешь, что все, обратного пути нет.

— А вот черную не трогай, пусть висит, у наемников в пустынях всегда три, вот и я положил, когда делал тебе пояс, — попросил отец и направился к выходу из академии, в его глазах я увидел тоску, о которой он не хотел говорить, и потому сейчас ушел.