Ландскнехты

Егеря выследили стоянку немногочисленной стаи «малых» и, чтобы совсем урезать без того малый риск, отравили маленькую лесную речушку выше по течению, накидав туда копны перекрученной и давленой травы с непроизносимым латинским названием. Дальше оставалось только выждать и похватать вялых оборотцев буквально голыми руками.

Поэтому лагерь и походил на помесь деревенской ярмарки и венецианского карнавала с борделем и винной лавкой. Здесь не собирались ни рисковать, ни даже охотиться всерьез. Вся «охота» заняла от силы часов пять-шесть, пока беспутные юнцы (а равно и великовозрастные балбесы) в сопровождении свиты галопировали по округе, изображая подлинных воинов веры.

- Пойду еще кота поищу, - мрачно сказал Вольфрам. - Сбежал котейка, не хочет возвращаться... Жаль, милая зверушка, прибился ко мне сам собой.

- Да чего-то здесь вообще с живностью плохо, - заметил Гавел, пряча табакерку и вытирая покрасневший нос. Чихнул и закончил. - Собаки дерганые, кони.

Гюнтер вдохнул тяжелый воздух, напоенный сырым запахом крови, и подумал, что немудрено. Нехорошие дела творились нынче в лесу, неправильные. Здесь даже людям становилось не по себе. А уж зверью неразумному, но чувствительному - и подавно.

Фон Эшенбах глотнул на прощание из Отакаровой фляги еще раз. И предупредил со вздохом:

- А теперь, капитан, готовьтесь к самому паскудному зрелищу, что видели за всю свою жизнь.

- Я видел всякое, - промолвил Швальбе, прищурившись.

- Такое - вряд ли. Я слышал вчера об их... намерениях и чаяниях.

- Ну, поглядим... - сказал Гюнтер, глядя в спину удаляющемуся Эшенбаху.

- Как же они Лукаса на это дело подписали? - спросил в пустоту Гавел. - Видать, правду говорят, что последнее время в Ордене все не слава Богу...

- Что говорят, то пусть говорят, - хмуро оборвал его Гюнтер. - Вернемся, спросим. У Йожина.

- И у Мирослава, - вставил Отакар. - Эта продувная бестия все всегда знает...

Гренадер сделал щедрый глоток, хотел было спрятать, наконец, флягу, но глянул на кресты из сколоченных крест-накрест жердей с растянутыми шкурами, еще мокро-красными, и выпил еще.

- Господин капитан, господин капитан!

В первое мгновение Швальбе не понял, кто обращается. Говоривший отчасти напоминал кобольда - и статью, и размером. Маленький сухонький старик, о которых Мирослав говорил «старичок-боровичок». Бритый, но с обширными бакенбардами едва ли не до середины шеи, в темной ливрее.