Правда выше солнца

Она ещё что-то говорила, гладила его по нечёсаным волосам, обнимала за плечи, но Акрион не слушал. Пытался размышлять. Рассказ Фимении казался невероятным нагромождением обвинений, жутких домыслов – но разве не всё, что происходит в последние дни, невероятно и жутко? Поверить в злой умысел Семелы было несложно: мать не признала его, да и слова Эвники тоже многого стоили.

Куда сложней верилось в злодеяния отца. Афиняне любили Ликандра, и Акрион разделял их любовь. Неужели благородный мудрый царь оказался способен принести в жертву собственную дочь? Впрочем, с этим стоило разобраться позже: не спеша докопаться до истины, найти свидетелей… Ликандр всё равно уже предстал перед судом богов.

Гораздо важнее было другое. Акриону надлежало отстоять свое имя. А ещё – покарать ту, кто причастна к его невольному преступлению. Покарать Семелу.

Он сел прямо, взял сестру за запястья:

– Фимула, нам надо вернуться в Элладу. Доказать, что я – сын своего отца. Для этого нужны два свидетеля. Двое родственников, которые меня помнят.

Закон такой.

Фимения глядела недоверчиво. В глазах плясал отражённый огонёк лампы.

– Мать отказалась меня признать, – продолжал Акрион. – Но Эвника обещала свидетельствовать в мою пользу. И теперь…

– Брат, ты с ума сошёл, – Фимения вскочила с топчана. – Я никуда не поеду.

Она сделала шаг назад. Полы жреческой одежды задели лампу, та опрокинулась. Свет погас.

Акрион тоже поднялся на ноги. Глаза, привыкшие к скудному огню фитиля, видели одну только темноту. Из темноты слышалось дыхание сестры, прерывистое, частое.

Акрион вслепую шагнул на звук, задел ногой статую. Зашипел от боли в ушибленном пальце. Протянул руку, коснулся: волосы, грубая ткань одеяния.

Она оттолкнула руку:

– Нет! Не поеду. Едва не сгорела там, тогда. Если поеду – наверняка умру.

– Да почему… – начал он.

– Мне нельзя! – она почти кричала. – Нельзя возвращаться! Умру в Афинах, погибну!

Акрион отступил, и тут Фимения вдруг заплакала в голос. Долго не могла успокоиться, временами что-то пыталась сказать, но только сильнее растравляла себя и начинала рыдать ещё горше.

Ладан прогорел, в келье царил горький запах пережженной смолы. Глаза, привыкшие к отсутствию света, начали различать краски тьмы: рдение курильницы, гордый силуэт куроса, тёмную сгорбленную фигуру в углу – Фимению.

Акрион вздохнул. Сел обратно на топчан. Подождал, пока рыдания затихнут, а перерывы между всхлипами станут реже.

– Послушай, – сказал устало, – мне нужно плыть в Элладу. Мать меня не признала.