Правда выше солнца

Успел мимолётно порадоваться, что оставил лампу в коридоре. Так ярче рисуется его силуэт, тёмный на фоне освещенного дверного проёма. Шагнул в покои, огляделся – порывисто и нетерпеливо, чтобы все видели: мститель готов к возмездию, он ищет жертву.

А вот и второй актер из трагической тройки!

Огромного роста человек поднялся навстречу Акриону с разобранной постели. Выставил руку, защищая спросонья от света глаза. Акрион на мгновение застыл, глядя через прорези маски. Смятые простыни, чаша с вином у изголовья кровати, квадрат темноты в оконце под потолком – будто бы не в театре, а в обычной опочивальне.

Произнести монолог? В таких сценах герой всегда говорит что-нибудь возвышенное. «Что ж, умри! Твою кончину с легким сердцем я приму». Нет, это другое...

Нет прощения тирану! Рази без жалости!

На сей раз божественный голос был полон гнева. Разить без жалости! Уязвить врага! По-настоящему, с выпадом, как на тренировках в эфебии. Всё должно быть естественно, иначе зрители не увидят гнев мстителя, не поверят в гибель злодея.

Акрион сорвался с места, прыгнул к человеку и пронзил его мечом.

По-настоящему, с выпадом.

Естественно.

Клинок вошёл в грудь слева, точно напротив сердца. Брызнуло на руки тёплым. Человек мотнул головой от удара, взмахнул руками. Зацепившись ногой, повалился на кровать. Стиснул пальцами простыни, согнул напряжённые до предела руки в локтях, будто изо всех сил боролся с кем-то незримым. Гортанный, клекочущий звук родился в горле и захлебнулся кровью. По простыням расплылась чернота.

Акрион попятился.

Случилось что-то страшное. Непоправимое.

Публика по-прежнему молчала, но это молчание было другим. Сытым, удовлетворённым. Преступным.

Меч глубоко засел в груди поверженного. В воздухе больше не пахло благовониями. Опочивальня наполнялась ржавым острым запахом крови.

Человек на кровати захрипел, приподнялся, но тут же, оседая, соскользнул с перепачканных простыней. Скорчившись, замер у изножья и больше не двигался.

– Аполлон милосердный, – прошептал Акрион и тут же повторил в голос: – Аполлон милосердный!.

Человек не шевелился. Меч косо торчал из раны. Кровь текла по терракотовым плиткам – чёрная, блестящая, словно живая. Но, конечно, никакой жизни в ней уже не было.

В коридоре послышались торопливые шаги. Акрион на подгибающихся, как из тростника сплетенных ногах повернулся ко входу. «Это не спектакль, – подумал он в ужасе. – Это не было спектаклем. С самого начала это не было и не могло быть спектаклем.