Хроники особого отдела

Иногда голоса звучали тихо и нежно, как шелест сухой травы, или, наоборот, как капель после летнего дождя. Дважды, или даже трижды, он явственно слышал собачий лай. Временами наступала тягучая ночная тишина, и в этот бесконечно-пустой отрезок времени ему становилось страшно, как будто его бросили навсегда и уже никто и никогда не станет ему шептать череду непонятных напевных слов: «Za mamu! Za papu! Vot glotai davai!».

Он постепенно привык к зовущим его из сладкой вязкой пустоты, а разум, укутанный от ужаса одиночества и безнадёжности, своей же собственной силой, постепенно, выпутывался из этих тёплых и глубоких слоёв, вынося на поверхность почти умершее Я.

И вот, сквозь пелену липких плёнок грязной туманной сырости, он различил лицо. Лицо каждый раз менялось, превращаясь то в бородатого тёмного скуластого мужчину, сильно смахивающего на православного служителя культа, который пел на хорах большой каменной церкви в православных Салониках, оставшихся тёплым воспоминанием из детства: синее море и песчаные пляжи, которые так любила его семья.

Потом лицо превращалось в хитрую кошачью морду, чьи усы щекотали его нос, заставляя чихать.

Но больше всего ему нравилось лицо темноволосой молодой женщины, только она наклонялась к нему и смотрела грустными чёрными глазами, а потом тихо касалась губами лба. Он всегда ждал её. Боялся никогда больше не увидеть сквозь постоянно меняющиеся лица. Он чувствовал, от него чего-то хотят. Надеялся, кто-то придёт из пустоты гулких коридоров. Верил, о нём могут вспомнить, он ещё не забыт.

Однажды, новое лицо приблизилось к лежащему телу и строгими мужскими карими глазами заглянуло в самый глубокий колодец сознания, туда, куда он постарался спрятать свою сущность, от обступивших его, в замкнутом пространстве бункера, чёрных теней.

Недвижимые зрачки, в овалах коричневого пигмента, пробили дыру в душе и сквозь эту брешь на него нахлынули запахи. Бернагард ощутил свежесть летнего утра и кашу, горячую овсяную кашу, с резким сливочным духом вкусного коровьего масла.

– Nu, dorogoi, glotai davai!

Кесслер резко открыл глаза, дёрнулся и спросил:

– Wo bin ich? (Где я нахожусь?). Wer Sind Sie? (Кто Ты?).

И закашлялся. Каша струйкой потекла по подбородку, и он, испугавшись собственной слабости, суетливо начал искать салфетку, вытереть рот...

***

Несколько тысячелетий назад. Центральный Китай. Сиань.