Хроники особого отдела

Но Ян передал ему три билета и, улыбаясь во весь рот, велел слушать оперу внимательно...

Они прошли ярко освещенную, переливающуюся хрусталем люстр и украшенную бра залу, в которой суетилась публика. Мужская половина - поправляя галифе в начищенных кирзовых сапогах и одергивая кители и гимнастерки. Женская - покусывающая впервые накрашенные губы… одетая кто в толстую вязаную кофту и военную юбку, кто в яркое летнее ситцевое платье и галоши… Наконец компания попала в небольшой коридор с плотно закрытыми дверями.

— Вам в четвертый бенуар, — услышала Ксения.

Давали «Евгения Онегина», новую постановку Бориса Покровского.

Москвичи всегда уважительно относились к своему театру, и им, несомненно, повезло, потому что Иосиф Виссарионович тоже любил театр. Более того, он лично контролировал классические спектакли, правда не принимая фривольностей режиссеров.

Известно его подлинное выражение, сказанное дирижеру: «Большой театр – это святая сцена классического искусства, а не сцена портянок и навоза!».

Борису Покровскому тоже досталось, ведь он позволил себе показать Татьяну непричесанной, одетой лишь в легкое утреннее платье - перед Онегиным.

Известно, что при просмотре этой сцены Сталин слегка нахмурился ... и с тех пор героине в течение сорока последующих лет обязательно делали высокую причёску, и пела она только в полностью закрытом платье зелёного бархата.

…В этот осенний ветреный вечер «отец народов» отсутствовал, но правительственная ложа не пустовала.

В середине второго акта тяжелые бархатные портьеры дрогнули и в кресло сел руководитель Специального комитета при ГКО и заместитель председателя Совета народных комиссаров. Рядом с ним бледным пятном в полутемном зале сидела какая-то невысокая худая женщина. Казалось, он не замечает ее присутствия, как не обращали внимания и остальные сопровождающие его лица.

Берия между тем покрутил головой и посмотрел сквозь серебряные, ещё дореволюционные очки работы мастерской Карла Фаберже, в сторону четвёртой ложи бенуара.

Он даже привстал, увидев женщину с поразительно длинной шеей и гордой прямой спиной. Она сидела, слегка оборотившись, и что-то негромко говорила находящемуся с ней в ложе блондину.

— Богиня, — произнёс Лаврентий Павлович.