Молоко лани

Достав гребень Псыгуащэ из поясного мешочка, я опустила его сперва в котел, а затем, с трудом протиснув руку в узкое горлышко, и в кумган. Вода запузырилась, зашипела, но лишь ненадолго, быстро став кристально чистой и свежей. Я оглядела кухню в поисках других емкостей с водой и нашла еще большую бадью, используемую для мытья посуды и рук. Воду в ней я тоже очистила – на всякий случай.

Закончив, я поспешила выйти. Мне и самой было неловко вот так вторгаться в чужой дом, на кухню. Но что-то подсказывало мне, что я делаю все правильно.

Теперь оставалось только ждать.

Мы расположились на сделанной из положенной на две чурки доски лавке, которая так удачно нашлась прямо у ограды дома. Вскоре из кухни потянуло запахом еды, хотя назвать его приятным было сложно. А через некоторое время сидящий во дворе мужчина закончил плести корзину и направился в дом, оставив свои инструменты и непригодившиеся прутья лежать прямо посреди двора. Я удивилась, что никто из домочадцев так и не проронил ни слова.

Но потом вспомнила Гошемиду. Может, Уэзрэдж Ябгэ предпочитает молчаливых слуг?

Время текло мучительно медленно. Не было ни птиц, за полетом которых можно было наблюдать, ни облаков, чтобы искать в их силуэтах знакомые формы. Мы молчали, чтобы не выдать своего присутствия и не привлечь лишнего внимания.

В какой-то момент Нурби отошел, не то по нужде, не то, чтобы проветриться, и я поняла, что сижу на одной лавке с Канболетом, совсем рядом, наедине. В этом застывшем месте, где царила мертвецкая тишина и ничего не происходило, я не могла перестать думать о нашей близости, не могла отвлечься.

Прежде Нурби сидел между нами, сохраняя подобие целомудренности, какое только позволяло наше совместное путешествие. Но теперь он ушел, а мы с Канболетом остались одни на узкой короткой лавке. Его рука лежала совсем рядом на грубой деревянной поверхности, и мне мучительно хотелось дотронуться до его тонких жилистых пальцев с большими ногтями, выступающих костяшек, светлой кожи кисти, покрытой тонкими светлыми волосами. Но меня сковывала какая-то совершенно неуместная здесь на Седьмом дне земли стыдливость. Манеры и правила, вложенные в меня с младенчества, сковывали меня надежнее самых прочных цепей.

Я так засмотрелась на руку Канболета, что поднявшийся в доме шум совершенно застал меня врасплох. Все началось со звука разбившегося глиняного сосуда, отдавшегося эхом в тишине Седьмого дня земли. Вскрикнула женщина. А потом еще раз.