Молоко лани

[9] Даханаго – одна из нескольких женщин-воительниц в нартском эпосе, отличавшаяся как невероятной красотой, так и доблестью.

[10] У адыгов было предание, что верховный бог Тха (в других вариантах, другие боги) запретил людям подниматься на Эльбрус.

IV

Мы вновь пронеслись через теснину, через аул, даже днем почти такой же мертвый, как и ночью, через пологий покрытый лугом склон горы. Там я попросила Джамидежа остановиться. Усталость от пережитого накатила на меня, как опьянение после сано, и я едва держалась в седле.

Альп согласился постоять на страже, чтобы мы успели уйти прежде, чем Нурби нагонит нас. Я была слишком подавлена и измотана, чтобы понять, как Джамидеж относится к моему нежеланию сталкиваться с названым братом – сам он ничего не говорил. Едва моя голова опустилась на седельную подушку, я провалилась в сон. Беспокойный, полный тревожных образов и обрывков пережитого сон, не приносящий успокоения. Когда я проснулась, не менее разбитая, чем прежде, солнце лишь немного переместилось по небу.

Я попросила Джамидежа вновь помочь мне добыть горный мед. Мне не хотелось обирать пчел, тяжело работавших каждый день, чтобы вырастить своих детей, но я надеялась, что пьянящая сладость хоть немного поможет мне отвлечься от тяжелых мыслей и чувств, камнем лежащих на сердце. Мои руки тряслись, и я с трудом удерживала кинжал, но все же ценой нескольких укусов и мелких порезов мне удалось добыть большой кусок меда. Я тут же съела часть, а остальное спрятала в переметную сумку с припасами.

Мы снова двинулись в путь. По опасному карнизу над пропастью и каменистому крутому склону – назад к священной роще, воспоминание о которой теперь вызывало у меня отвращение. От тряски, пьянящих свойств меда и усилившейся к вечеру от безветрия жары меня разморило, и я задремала в седле. Я проснулась, когда сумерки уже плотно укутали сиреневым платком окружающие нас деревья, становящиеся все ниже и ниже. Я поняла, что мы уже покидали священную рощу. Джамидеж шел размеренным шагом, чтобы я не выпала из седла и не зацепилась за низкую ветку.

Я оглянулась и увидела среди редких крон низкорослых деревьев силуэт священного чинара, темный на фоне вечернего неба.

Я долго моргала, пытаясь избавиться от ощущения попавшего в глаза песка. Слезы не шли, хотя мне стоило бы разрыдаться, облегчить душу. Но мои глаза высохли, будто Псыгуащэ забрала из них всю воду, как из горных рек в период засухи. У меня остались лишь злость и решимость.