Океан и цветок

— Помогать Защитнику — это серьезное дело, тут за день-два не обернешься.... Мама..?

— Хаку, — прошептала она и вцепилась в его руку. Ее губы дрожали, по щекам побежали слезы. — Хаку, маленький мой...

— Ну все, все, — сказал брат и неловко обнял ее. — Все хорошо, мама, все хорошо. Кай за вами присмотрит. Все хорошо...

Вмешался Шепард.

— Время, Хаку, — он говорил мягким, негромким голосом. — Согласно постановлению архиепископа Гленберийского, один из членов семьи может, если пожелает, сопровождать тебя до камня.

Я думаю, Кай...

— Хаку, — всхлипнула мать и еще сильней сжала его руку. — Пожалуйста, я... я...

— Нет, мама, — покачал головой он и попытался аккуратно высвободиться.

— Пожалуйста... пожалуйста... пожалуйста!

Задыхающийся сбивчивый шепот взвился до надрывного крика.

— Пожалуйста! Хаку! Хаку!..

Он рванул руку назад и попятился.

— Кай, не пускай ее!

— Хаку!

— Не пускай ее!

Мать рвалась за ним, к ней бросились люди, пытаясь удержать, Келани и Уэна ревели в голос, а Кай застыл на месте, не в состоянии пошевелиться.

Это, наверное, сон. Плохой сон. Только и всего. Не может все это происходить на самом деле.

Преподобный тянул Хаку за локоть, но тот высвободился и сам быстрым шагом, чуть ли не бегом направился к церковным воротам. Наверное, нужно пойти за ним.

Шаг. Еще шаг. За спиной слышен плач и крики. Впереди дорогу заграждает цепь солдат в синих мундирах и белых шлемах — они-то откуда здесь взялись? Шепард что-то говорит, и они расступаются, давая пройти. Три шага вверх по ступенькам.

Резные ворота закрываются за его спиной, и...

Полумрак, разгоняемый свечами. Ряды скамеек. Кай даже вспомнил, на какой из них сидел во время уроков преподобного. Сам преподобный, епископ и несколько служек, что прибыли с ним, обступили огромный плоский камень, на котором лежал Хаку.

— ... по доброй воле отдав себя на муки и смерть, взошел Защитник на жертвенный камень, и поднял первосвященник руку с мечом...

Епископ громко читал из большой книги в кожаном переплете, и все внимательно слушали.

Все, кроме Хаку. Он поднял голову, встретился взглядом с Каем, и тот увидел, что с его лица смыло всю беззаботность, которую так усердно изображал брат за несколько минут до этого. Лицо Хаку посерело от страха, по лбу градом катился пот, на скулах вздулись желваки, грудь ходила ходуном.

— Хаку!

Кай шагнул было к нему, но сзади на него навалились трое или четверо солдат, схватили за руки, кто-то сдавил горло в удушающем захвате.