Дети Гамельна

Проиграл ты все кропотливо сберегаемые монеты, харчевню, только рваные штаны и остались. Подался в солдаты, надеясь на непостоянную воинскую удачу. Твою голову забрала кроатская сабля где-то в проклятой Фландрии. В последний раз ты накормил страждущих, но уже не из котла, а самим собой. Вороны с волками, несомненно, оценили мясистость бывшего повара.

Горячее тогда случилось дело… Мигель потерял жизнь, а Амедео с той поры не раз, от всей души, желал, чтобы какая-нибудь из бродячих собак поперхнулась жилой из его левой руки… Вместе с рукой пропало и будущее.

Если бы шитье его пояса отливало настоящим золотом, то все могло пойти по-другому. Но безземельный однорукий дворянин? Хвала небесам, что маршал Вителли давным-давно сдох в страшных мучениях и упокоился в фамильном склепе. Больше он никогда не прикажет рубить пленным аркебузирам руки. Вовсе без них было бы совсем худо.

В одном хоть тогда повезло - зоркие глаза, словно пытаясь оправдаться перед рукой за факт своей целостности, заметили перстень, втоптанный в грязь.

Увечный идальго был неглуп, он не транжирил деньги на женщин и выпивку. Поэтому вырученных с продажи золотой безделушки монет хватило почти на год. Но вчера, последний мараведи обернулся краюхой черствого хлеба. Кошель больше не звенел благородным металлом, но лишь печально шуршал пустотой. И Амедео не мог даже стать на шаткий путь грабежа и разбоя. Ну, какой из однорукого бандит?

Ветерану осталось надеяться, что Господь, в милости своей, снова заставит какого-нибудь богача потерять фамильное украшение.

Вероятность существовала, богачей в Милане водилось ничуть не меньше, нежели монахов и красивых женщин. О, женщины Милана...

За грустными мыслями и воспоминаниями, Катанни и не заметил, как вышел к мосту через какой-то из многочисленных миланских каналов. Отражение Луны дробилось в мелких волнах. Амедео наклонился через массивные каменные перила, вглядываясь в воду. Лунный свет прыгал десятками маленьких бликов, они плясали по грязной воде, вспыхивая, порой, в отражении звезд.

За спиной послышался непонятный шум, более всего похожий на поступь арденского тяжеловоза с парой десятков кинталей веса на горбу. К шагам примешивался скрип несмазанной телеги. Ветеран шмыгнул носом и, не оборачиваясь, сплюнул в реку, выражая этим презрение к несправедливости мироустройства. Шаги и скрип приближались, отставной аркебузир обернулся, вглядываясь в темноту. Не хотелось бы попасть под колеса из-за нерасторопности возницы.