Хлеб печали

Она поглядела на себя сбоку, затем скорчила рожу, потом показала язык и обомлела, когда кираса неожиданно поднялась вверх, а ей самой достался такой подзатыльник, что она упала прямиком на барабан и свалила его на бок, отчего он покатился и оказался прямиком за злым офицером, который только-только подал сигнал, чтобы пропустить их. Тот не заметил его, сделал большой шаг назад и проткнул каблуком сапога баранью кожу, изумился и чуть было не упал навзничь. Среди солдат послышались смешки, и офицер покраснел и выпучил глаза еще больше.

- Какой негодяй осмелился это сделать? – он крикнул так, что спокойный бык прижал уши и попятился. – Всех запорю!

Сразу несколько рук вытолкнули Лене к нему, и, когда он наклонился к ней, хмурясь и пытаясь ее рассмотреть, она от ужаса икнула прямо ему в лицо.

- Что это за девчонка? – брезгливо спросил он, больно ткнув жестким пальцем ей в грудь.

- Это наша девочка, господин капитан, - сказала крестьянка одновременно с мужем, который заявил, что видит ее в первый раз.

Они растерянно переглянулись, и крестьянин погрозил жене кулаком.

- Ничего не понял из вашего бормотания! Отвечать! 

Они совсем смешались и принялись говорить, перебивая друг друга, но из их речи нельзя было ничего понять. Офицер плюнул им под ноги, и они дружно повалились перед ним, умоляя не наказывать их.

-  Ты чья? – спросил он у Лене.

- Бабкина, - пролепетала она, окаменев от его близости.

- Где твоя бабка?

- Я… - она взглянула на своих благодетелей, но те подавали ей знаки ужимками, которых она не могла понять, и пожала плечами.

- Так ты что, бродяга? – его голос загремел прямо над ее головой, и Лене сжалась, стараясь стать совсем незаметной, и совсем потеряла дар речи.

Он отпустил крестьян восвояси, а Лене, за порчу полкового имущества и за бродяжничество – хотя она знала, что не ее была в этом вина! – приказал отвести в тюрьму, куда по приказу императора отправляли всех бродяг в окрестностях. Она не посмела даже пикнуть, хотя и слышала от бабки, что хуже тюрьмы места нет

- Опять привели девчонку, - ворчал тюремщик, когда ее ввели под своды старой квадратной башни.

Холод здесь пробирал до костей. – Что прикажете мне с ней делать? С работой она не справится, заболеет, умрет до всякого суда. И что, кто будет виноват? Я буду виноват!

Лицо у него было землистое, неподвижное. У него болело что-то внутри, и, пока они спускались вниз, Лене осторожно дотронулась до его рукава, стараясь почувствовать его беду.