Хлеб печали

Лене представляла, как бабка Магда стукнет стражника своим посохом и громко скажет, что Лене ни в чем не виновата, и они пойдут домой, к матушке, где пахнет теплой пшеничной кашей с жареным луком, шерстью и железом. Но дни проходили за днями, и она падала духом, теряя надежду, что кто-нибудь из родных найдет ее.

В тюрьме ее не обижали, хотя в первый же день после возвращения у Лене отняли всю милостыню и прогнали взашей, как любимицу стражи, и она сидела в уголке, глядя, как жадные руки разламывают ее хлеб и подбирают крошки.

Эти люди – приговоренные к казни, богохульники, бродяги, - казались ей стаей голодных ворон, и она не разбирала их лиц, склонившихся над куском ткани, освещенных тусклым светом из-за решетки. Ее хрипло окликнули, приказав подойти. Доверчивая, как ручной зверек, Магдалена послушалась, обрадовавшись, когда ей посулили еду; она подставила ладони, но вместо еды получила лишь шматок грязи, смешанной с навозом. Лене не успела даже толком осознать, что случилось, а ее обидчика уже скрутили, и ей помогли почистить перепачканные пальцы – щепочкой, соломой, пригоршней воды, и обращались так ласково, что Лене расплакалась от тоски, вспомнив матушкины подзатыльники.

Закостенелые сердца и искалеченные души – если не полюбили ее, то взяли под свою опеку. Горбунья-нищенка вычесывала Лене вшей, убийцы и воровки от щедрот помогли девочке залатать прорехи на одежде, и даже самые злобные и сварливые заключенные придерживали язык, когда она появлялась рядом. По вечерам, если вечер проходил мирно, Лене закутывали в теплую одежду, и она в полусне слушала рассказы разбойников и бродяг, невольно запоминая их ругательства и проклятья в адрес законников и солдат.

- Ну и времена пошли, - ворчала жена тюремщика, которая из сострадания тайком подкармливала маленькую пленницу. – Дожили, детей сажают в тюрьму! Ни совести у людей, ни страха господня! Своих бы детей этот офицеришка пожалел, а чужую девчонку что? Ты ешь давай, а то назад я нести ничего не хочу, и так спина болит, - впрочем, при этих словах она обычно выпрямлялась и удивлялась, что боль ушла.

Людям и правда становилось легче рядом с Лене. В родной деревне ее считали юродивой, совсем непохожей на других детей, и матушка вздыхала, удивляясь, в кого из родни уродилась Магдалена. Бабка Магда всегда осаживала ее, когда она слишком забывалась, и напоминала, что все произошли от Адама и Евы, значит, и род у всех одинаково знатен. Или позорен – это как посмотреть.