Хлеб печали

Сейчас у нее не было запала ссориться или бунтовать, и некуда было деваться от грамматики, составленной неким злонамеренным человеком, который дал каждому простому слову какую-то сложную цель, которое оно якобы выполняло в самом обыкновенном предложении. В глухом лесу в самую темную из ночей было трудней заблудиться, чем среди страниц этой книги.

Она кое-как доделала разбор предложения, втайне мечтая о грифельной доске, на которой училась писать алфавит, и угрюмо отдала учителю лист, когда чернила высохли.

Матильда взглянула в окно, за которым стеной лил дождь, пока учитель читал ее работу, покашливая в кулак. Капли гулко барабанили по стеклу, и она вздохнула, представив, как вспухают и лопаются пузыри на луже, и как хорошо стоять в лесу под дедовым плащом, вдыхая сырой запах земли и грибов.

- Очень плохо, - вынес вердикт учитель, постукивая ногтем о край стола. – Я попрошу у графини, чтобы вам не давали ужина, пока вы не сделаете задание.

- Можно мне хотя бы присесть? – спросила Матильда угрюмо.

– Я устала стоять за столом.

Она выслушала лекцию о том, что настоящие ученые всегда работали стоя и не жаловались, и что все взрослые стоят за конторкой, когда пишут письма или деловые бумаги, и что нынешнее юношество лениво и умом, и телом, и что женщинам, несмотря на их слабость разума, все равно нужно стараться, чтобы брать прилежностью… «Графине бы вы так сказать не посмели», - подумала Матильда, глядя ему в рот.

Одновременно она теребила нитку, вылезшую из рукава, и ощущение ткани между пальцами успокаивало ее.

Когда учитель оставил ее, разобрав напоследок ошибки, ей не хотелось больше мечтать ни о военных подвигах, ни о свободе лесных прогулок под дождем. Матильда кинула книгу в дверь, как только снаружи повернулся ключ, заперший ее, и с наслаждением попрыгала на ней, раз за разом выбивая из щелей деревянного пола облачко пыли.

Однако никто не шел к ней, и она напрасно прислушивалась к шагам в других комнатах.

Графини не было, а слуги не торопились на ее гнев, сколько бы она не сжимала кулаки.

Когда часы пробили три, Матильда все еще крепилась. Через полчаса она заскучала, ерзая на подушках, которые бросила на пол, а еще через пятнадцать минут, когда не успел затихнуть звук колокола на церкви, она уже поднимала растерзанную книгу, смирившись с тем, что никто не собирается проявлять к ней снисхождения.