Хлеб печали

Пф! Что ей, внучке барона фон Рингена, героя прошедшей войны, какие-то пирожные! Матильда героически жевала жесткий и кислый хлеб, который драл горло без воды и оказался вовсе не таким вкусным, как ей казалось, и хранила презрительное молчание, следя за тем, как по двору мечется фонарь. Под мелким дождем гордость оказалось хранить гораздо трудней, чем дома: было так холодно и сыро, что у нее замерзли руки, и Матильда пожалела, что решила показать свой норов, но тут же разозлилась на самое себя.

Она сердито закусила хлеб мясом, надеясь, что его вкус перебьет хлебный мякиш, но вдруг остановилась и положила остаток мяса на колени, прикрытые плащом.

Матильда поерзала, чувствуя какое-то неудобство. Вначале ей показалось, что это из-за холодного камня, на котором она сидела, но нет, она знала, она чувствовала, что дело было что-то в другом. Морось, висевшая в воздухе, мешала ей принюхаться, и Матильда вытянула шею, как встревоженный зверек.

Кто-то глядел ей в спину.

Она обернулась на размокшую дорогу в город, на высокую траву на обочине, на темные шток-розы, росшие вдоль деревянной ограды аптекарского огорода из косых обтесанных ветвей, потемневших под дождем.

Ее опять позвали из дома, но на этот раз Матильда почти обрадовалась этому зову. Она облизнула губы, размышляя, не отозваться ли, но вспомнила о том, как дед рассказывал ей, что их род всегда шел на встречу опасности.

Матильда еще раз оглядела темнеющий пейзаж: города с этой стороны не было видно, и только лес темнел на холмах вдалеке.

За дорогой и огородом был луг, по которому протекал узкий ручей, и ей показалось, что у воды кто-то стоит. Она прищурилась, но сумерки и дождь мешали ей вглядеться.

Она осторожно повернулась полностью, сбив щелчком очередного слизня, который оказался у нее на пути, и невнимательно вытерла руку о плащ, морщась от гадливости. Лес, вода, трава, изгородь. Лес, вода, трава, изгородь. Лес, вода…

Над травой выросла тень, и Матильда увидела яркие желтые глаза, глядевшие прямо на нее.

Она замерла, не зная, что делать: у нее не было оружия, не было ничего, кроме обкусанной горбушки хлеба и вареного мяса. Это был волк, и он был зол; она чувствовала его ненависть так же ясно, как свой собственный страх; ненависть была почти человеческой, и это сбило ее с толку.

- Пошел вон, - тихо сказала она, нахмурив брови, будто зверь мог ее услышать. Страха не было; за ее спиной был дом, полный людей, но она не понимала, почему волк преследует ее.