Хлеб печали

И куда только делся весь утренний запал баронессы, когда она грозила ему всеми карами небесными и земными! – Иначе вы весь опухнете к вечеру.«Мне нужно только правосудие!» - хотел было заявить Эрнст-Хайнрих, но голову вдруг резко пронзила боль, к горлу подступила тошнота, и, несмотря на то, что он пытался удержать ее в себе, его скрутило, и он, упав на четвереньки, вырвал прямо на каменный пол. Его рвало и рвало, пока рвота не стала прозрачной, с белой пеной, и тогда он устало привалился к стене, опустошенный и больной.

Он еле отдышался, чувствуя в носу кислый запах рвоты, а во рту – горечь желчи, и запрокинул голову, чтобы давящая резь наконец покинула его. Ни капитана, ни его солдат, ни барона с семьей уже не было. Вероятно, они посчитали, что разговор окончен, и что не стоит принимать во внимание жалкий писк человека, который осмелился считать себя гневом Господним, валяясь перед ними в крови и рвоте, будто последний из отбросов. Эрнст-Хайнрих вытащил из-за пазухи крест и крепко сжал его в руке, до боли – но это была иная боль, очищающая, дающая силы. Он бессловесно воззвал к Всевышнему, толком не зная, чего хочет, и ему вдруг пригрезилось, что он снова дома, и Эрнст-Хайнрих неожиданно затосковал по родным местам.И по отцу.Он сильнее сжал крест, и миг слабости отступил. Надо было что-то решать с бароном.

***

К вечеру он почувствовал себя лучше, хотя выглядел и ощущал себя так, будто его катали в бочке, набитой гвоздями. Прачка взяла за стирку вдвое больше чем обычно, недовольная тем, что ей приходится отстирывать кровь.

Барон фон Ринген прислал ему бутылку вина с издевательской запиской, в которой говорилось, будто это вино хорошо лечит любые раны. Эрнст-Хайнрих прочел ее дважды, не вставая с узкой постели, а затем смял и бросил на пол. Барон его раздражал своей жизнерадостностью и самоуверенностью; он не пытался доказывать, что невиновен, не умолял и не сулил за свое освобождение несметных богатств, как делали многие, желавшие избежать встречи с судом и со Всевышним. Эрнст-Хайнрих благоухал как огород аптекаря в дождливый день, куда забрели курицы в поисках пищи: мазь, которой его обмазал от синяков один из охотников, воняла целой палитрой запахов; и он даже не желал знать, что туда намешали. Голубиный помет? Кашицу из листьев камнеломки? Огненную воду? Селитру и перец? К терпкому запаху никак нельзя было принюхаться, и, казалось, он пропитал весь дом.