Хлеб печали

Табакерка щелкнула, открываясь; не опуская оружия и не отводя взгляда от волка, Эрнст-Хайнрих запустил пальцы свободной руки внутрь.

- Пошел прочь отсюда! – гаркнул он, заулюлюкал и бросил в волка табаком, стараясь встать к ветру так, чтобы табак попал ему прямо в морду. Волк отпрянул, отряхнулся, чихнул и так презрительно поглядел на Эрнста-Хайнриха, что тот прямо опешил – столько человеческого чувства было в этом взгляде. Столь же презрительно он развернулся, нисколько не испугавшись и не убыстрив шагу, потрусил назад в лес.

- Господи помилуй, - пробормотал Эрнст-Хайнрих, опуская шпагу. – Это какое-то колдовство…

- Наставник, мы трудились всю ночь и ничего не поймали, но по слову Твоему закину сеть, - не к месту процитировал учитель. – Боюсь, это не колдовство.

Эрнст-Хайнрих растерянно поднес руку к лицу, чтобы пригладить волосы, и у него немедленно заслезились глаза – в табакерке был не табак, а какая-то гремучая смесь, от которой хотелось немедленно убежать подальше.

Они собрали пожитки из растерзанной кареты и оттащили тело разбойника на край дороги.

Слуга и кучер были еще живы, хоть и тяжело ранены; кучер на свою беду оказался на пути у спасавших свою жизнь, поэтому на его лице краснел грязный след от сапога. Он едва ворочал глазами и пал духом, когда увидел разбитую карету – увещевания наставника, что ему заплатят, казалось, его отнюдь не утешили. Эрнст-Хайнрих перевязал слугу, обломив арбалетный болт – вынуть его он не решился, чтобы несчастный не отдал Богу душу раньше времени, - и взвалил его себе на спину, вместе с частью вещей учителя. Даст Господь, и они найдут убежавших лошадей, тогда будет легче.

Они оставили слугу и кучера в ближайшей деревне и коротко рассказали о том, что случилось и что на дороге лежит мертвец, которого надо похоронить. Известие о волке-людоеде отнюдь не встревожило сонного старосту, который то и дело чесал себе живот. Казалось, это занятие увлекает его куда как больше, чем слушать байки про волков.

- Волки-то у нас редко встречаются, всех перебили, - заметил он под конец рассказа.

– Разве только забрел какой-нибудь с гор. А, может, это и не волк вовсе, нечисти там всякой тоже предостаточно, - староста перекрестился и, не меняя набожного выражения, опять полез под нечистую куртешку, чтобы почесаться.

Эрнст-Хайнрих взглянул на спокойное лицо наставника. Тот благосклонно и рассеянно улыбался.

- У нас тут всякое творится, - разошелся вдруг староста, поощренный молчанием.