Жатва

– Ежели попал в мой приказ, то будь уверен, здесь я и посол, и судья, и палач, и царь, и бог…

В следующий миг, дьяк неожиданно выбросил вперед руку с вытянутым перстом и с силой ткнул им в глаз фрязина.  Тот охнул и откинулся назад, ударившись затылком о кирпичную стену.По его правой щеке потек темный ручеек. А в глазнице теперь темнело мокрое, блестящее.

Шушерин брезгливо отер перст о подол рясы:

- Паскудство одно, - молвил он, возвращаясь на свое место за столом. – Тяжко с вами, кукуями за дело говорить.

 Никак в толк не возьмете, что здесь – Русь, а не неметчина, прости Господи.Здесь наша сторона и законы наши, и мы сами ведаем как по ним судить да рядить.  Так, что, Филипка, не будет тебе посла, а буду я да вот этот молодец, - дьяк кивнул головой в сторону мрачно лыбящегося палача Тараску.

- Уяснил?

Де Маниак молчал.  Уцелевший его глаз был мутен и быстро вращался внутри глазницы.

- Ну-ка, Тарас, приведи гостя в чувство, - сказал Шушерин и, повернулся к старшему подьячему.

– Вишь, Устин Гордеич, каково тако трудно нам в наших заботах. Каждое слово с превеликим усердием вырываем, а Святейший торопит, отчета ждет… Так и передай Дементий Миничу. 

- Дементий Минич ведает ваши труды, - ответил Устин Гордеич и кашлянул - видно в горле перехватило от удушливого воздуха. – А что Патриарх самолично не пришел?

- Нам холопам о том знать не положено.  Придет, на то его святейшая воля, не придет, на то она же…  Ну, что там, Тараска, готово ли? – Шушерин обернулся к палачу.

 

 Тот возился у раскрытой печи, гремя вставленными в горнило железными прутами. Выбрав один, он вытащил его из полымя и пошлепал к обезмолвимшему от боли фрязину.Прут был раскаленный, ярко-красный, но Тараска нес его голой рукой, нимало не кривясь от жара.

- От чертяга, - одобрительно сказал Шушерин. – Все нипочем.Даже не знаю како его самого пытать буду коль придется. 

- А ты меня сразу пореши, - осклабился палач. – Пошто меня пытать. Рази я што ведаю?

- Подерзи мне еще! – грозно сдвинул брови дьяк.

– Давай фрязина буди…

Тараска поднес раскаленный прут к лицу Де Маниака и ткнул им в месиво, образовавшееся в правой глазнице.  Там зашипело и пытошная тут же наполнилась вонью горелого мяса.  Устин Гордеичу сразу нечем стало дышать и он зашелся в кашле.    

Пленник дёргался на лавке и кричал от боли.

- Нутко, нутко, не дури… ништо загноится, - сказал палач, вертя прутом внутри глазницы.