Империя Женщин

. — сказала эту мрачную фразу, Брисса, что вкупе с хмуростью подруги, пробрала меня до костей. Да что же случилось такое? Рыжеволосая подхлестнула лошадь, и была такова, как и дядя, что в своей неловкой манере, последовал за ней, трясясь на спине своего скакуна.

Я повернулась к дворовым, а те, восприняв отбытие хозяйки как знак к концу вежливого молчания, начали наперебой галдеть, охая и ахая, окружая меня тесным кольцом.Ноги затекли так, что я их не чувствовала вовсе, а несчастные пальцы и ступни ныли от холода.

Ранняя весна, определенно не лучшая пора для босых ног. И как мужики еще и в холодной воде, стоя, стирать умудрялись? Мне вспомнилась поговорка Манора, про горячую мужскую кровь, и я улыбнулась.

В оригинале вместо «барыни» была «баба», но староста учтиво перекроила народную мудрость под меня.

Когда наконец мои ноги оттаяли в горячей воде и медном тазе, а голод утолен печеной уткой с сливами, которую принесли мне прямо из кухни, и я трапезничала почти в полном одиночестве за огромным обеденным столом, если конечно не считать слуг, можно наконец было и поразмыслить о произошедшем.

Ничего в голову не приходило, как юнец Густов может быть связан с Левицкими? Что же такого вытворил Фогель?

Как не силилась я вспомнить, средний брат Бриссы всегда был довольно непримечателен. Он не участвовал в наших буйных играх как Люка, и не читал нотации как Инвар. Фогель всегда был тихоней, вечно сидел где то в углу, что-то писал, или мастерил.

Стесняясь нас, девочек, он вечно сбегал подальше в самый темный угол, краснея и белея, если я случаем трогала его за рукав, или когда Брисса старалась увлечь его игрою.

Если дорогая моя подруга была пожаром, Люка яркой искрой, Герд ровным пламенем в печи, служащим лишь на пользу людям, а Инвар и вовсе погасшим угольком, что еле-еле теплится внутри, готовый разгореться пламенем, только если кто то нарушит правила поведения особенно дерзкой методой, то Фогель казался пламенем свечи, ровным и тихим, что изгибается в сторону, стоит поднести к нему ладонь.

И теперь этот тихоня сотворил нечто такое, что привело Бриссу в ярость настолько сильную, что она даже не оторвала клочок времени, чтобы объяснить происходящее мне, ближайшему ей человеку.

Одна мысль о возможной распре между двумя нашими семьями, невыносимо расстроила меня. Даже малейшая тень между Густами и Левицкими казалась доселе делом невозможным, неслыханным.