Эолова флейта, или Душенька и Курчавый

– Ты всю дорогу со мной не парлеву… Я тебя не компрен-па. Обиделся, да?!

   – Наташа, – буркнул поэт, про себя негодуя, что друг-жёнка опять заводит разговор на неудобную тему, – мы это, кажется, ещё в Гатчине обсудили. Ты не должна была жертвовать собой.

   – Ну да, конечно. Лучше было бы, если б выстрел того надутого хлыща сразил кой-кого другого?

   – Мадам! – он редко обращался к ней на официальный манер, и простое французское слово должно было выражать всю глубину негодования Александра.

– Ваше поведение… То, что вы кинулись между нами, хоть вас никто не просил… Это – по-сэмплемански говоря – возмутительно.

   – Ну Са-аш. Ну не сердись. Я же тебя люблю-ю!

   – А долго ли вы, мадам, со своей любовью будете тут, на болотах, сверкать голым задом?

   – Пока ты меня не оденешь, – по голосу Натали трудно было сказать, но, кажется, она улыбалась. – Сам же говорил как-то: «Во всех вы, душеньки, нарядах хороши!»

   – Это не я говорил, – Курчавый сменил гнев на милость, и тон его звучал уже куда мягче.

– Это мой наставник в лицее, Коржавин.

   – Не суть важно. Так ты добудешь для меня наряд?

   – Погоди-ка, – задумался поэт. – Где-то тут, на болоте, живёт лесник-бобыль. Страшный пьяница. Если нам повезёт, и мы застанем его в более-менее нормальном состоянии… Помнится мне, у лесника была дочка. Потом она уехала в Павловск, и…

   – И?

   – Вполне возможно, – (на слове «возможно» Курчавый сделал акцент), – какие-то платья от неё ещё остались.

Святый, мать твою, Боже! Вот ещё беда на мою голову – бесплотному духу юбчонки искать...

   Вскоре Натали уже шагала по болоту в простом, но симпатичном ситцевом платье – как прежде, очаровательно прозрачная и плохо видная сквозь вечерний туман. Курчавый громко, задорно смеялся; «видать», – решила она, – «простил-таки!»

   Над их головами, крича, кружились вороны.

Чёрные, когтистые и клювастые.

   – На чертей похожи, – буркнул Курчавый. – «Мчатся черти рой за роем в беспредельной вышине...»

   – «Визгом жалобным и воем надрывая сердце мне», – подхватила его Душенька. – Ничего, Сашура, ничего! Ещё чуток, и будет твоя деревня…

  

   Девка Оля -- та самая, с большими сине-зелеными глазами -- бежала по косогору и плакала. За спиной у нее высочила темная туша.