Эолова флейта, или Душенька и Курчавый

Ну что тебе стоит, а?

   Женщина в куртке шла через толпу, сознательно не обращая на этих мужланов никакого внимания. Слуги Эблиса влюблённо взирали на свою владычицу; кое у кого текли слюни, кое-кто вопил «Ай-яй, не могу смотреть» и прикрывал глаза грязной рукою – будто от солнца. Но, поняв, что Каштановолосая не реагирует (от слова НИКАК), бесы грозно зашипели, затрясли лапами. Скучились, как будто хотели слиться в единый ком – зубастый, когтистый и грязный. Ком двинулся на молодую женщину, лязгая своими клычищами.

Цапнул её за лодыжку...

   – Р-разойдись, – хриплый, низкий голос; он слегка напоминал ржание. У забора была каурая лошадь, и, узрев её, черти шарахнулись прочь. С гулким воем, мяуканьем и шипом зубастый ком бросился на мост, покатился по нему – и пропал за сугробом вдалеке.

   Шатенка подбежала к лошади. Обхватила её за шею и сладостно зарыдала; не потому, что встреча с нечистой силой так воздействовала на нервы, а просто – ей нравилось обниматься, давая волю эмоциям.

«Свинство это, джан. Форменное свинство», – сказал кто-то в её голове. Гюль знала – но прекращать вовсе не собиралась.

   – А мне почему-то пришло в голову... – сказала Наина, когда они уже наплакались досыта, и понемногу отходили от внезапного взрыва чувств (ничем иным не объяснимого, кроме как большим сексуальным аппетитом Гюль… и тем, что она, как мы сказали, не хотела себя держать в узде). – Мне явилась мысль, что ты, может быть, вернуться к Руфине хочешь.

В её Двор.

   – Да, хочу. Но я ещё покуда не завершила свою Игру. Вот подойдёт к концу этот сеанс – и я сниму маску юной Шатеночки. Вновь стану самой собой -- и отправлюсь в тот мир.

   – К Небесному Двору, да? К Рокенбриджу...

   – Не всё сразу, Наина. Сперва мы должны, как говорится, доконать это несчастное сельцо.

   – Тут и так-то людей осталось – полторы бабки…

   – Ну, есть ещё Пушкин.

   – Н-не надо, – злобно молвила лошадь.

– Н-не думать про Пушкина с его присными – им и так скоро конец!

   (Гюльджан не ответила, потрясённая такою рьяной злобой).

   – Помнишь, я говорила, он и есть тот, кто нам нужен…

   – Да, помню.

   – Я ошиблась. Нам нужен был Дантес, больше – никто.

   – Ну и слава Эблису, что ты так решила.

   – Гюль… Скажу тебе честно: ты можешь больше не заморачиваться судьбой Михайловки.