Сказки потерянного города

Сообщалось, что известная по всем Великим озёрам труппа пребывает ныне в Крекодьер пробудит не более двух дней в городе, а так как уважаемым артистам не пристало выступать просто на мощённой площади, как это обычно делают теккеи, было приказано срочно возвести помостки.

И по масштабам сооружение было понятно, кто именно отдал этот приказ.

Об всём об этом Эврон узнал из короткой, но весьма яркой беседы с прорабом каритом, который несмотря на страх и уважение, которые питал к сиятельным господам, всё же не стеснялся в выражениях, комментируя сроки и объём работ.

Общаться с быком через открытое окно и два этажа, было чересчур глупо, и арид прекратил разговор в одностороннем порядке.

– «Всё можно было обставить либо с большим умом и вкусом, либо с меньшим размахом…» – юркая мысль скользнула в голове и крылась. Эврон думал о вещах, о которых думать ему не полагалось, и знал это. Он поспешил привести себя в порядок и как можно скорее покинуть свои залы. Весь второй этаж невзрачного двухэтажного дома был в его распоряжении.

И хотя дом был стар и кос, хотя на первом этаже жила некая пожилая графиня, в жилах которой имелась капелька королевской крови, и посему ей дозволялось иметь некоторые привилегии и жить в центре, Эврон всё равно считал своё положение за счастье. Никто из аридов досели не селился на главной площади. 

Эврон был начальником охраны его королевского величества кволли Линдана. До столь сопровождения высокого сана его довела неукоснительное следование закону чести, который предписывал исполнять волю кволли, как свою.

И слово старшего кволли имело силу большую, чем слово младшего. Так решались для Эврона многие вопросы, которые никогда не становились дилеммами. Он не подвергал сомнению приказы, он исполнял свой долг.

Даже у аридов такая самозабвенная преданность была уделом немногих, и Эврона быстро заметили при дворе, а потом и сам монарх призвал его к себе. Но самое ценное в Эвроне было то, что даже получив все милости и почести, он не прельстился ими, не размяк и продолжал делать своё дело также исправно, как и раньше.

Словно единственной настоящей страстью было исполнять чужую волю.

Сам себя арид считал истинным воином – он по много часов к ряду тренировал своё тело, оттачивая мастерство, воспитывал волю и дух, и ему не было дела до того, что говорят о нём на улицах.

Но сегодня в таком шуме о вдумчивой работе речь и не шла.