Обрати к нему и другую

Потому на всякий подобный случай поставила в себе зеркало, обращающее вред. Вы, «старухи», «знающие», «владеющие силой», очень любите причинять вред другим, считая себя вправе…

Переводя дыхание, девушка сжимает кулаки — и снова расслабляет. Её взвившийся было тон становится ровнее, вспышка злости уступает привычной иронии.

— Самым сложным стало зеркало спрятать, чтобы ты не заметила, не почуяла подвоха. Тогда я привязала его к воспоминаниям: сильным, чистым, важным — для дела и для меня. Как видишь, не прогадала: всё сработало.

Глаза хозяйки мутнеют, но она старается не опускать взора. Светловолосая охотно поясняет дальше — ей явно нужно выговориться:

— Зло — это зло. Меньшее, бо́льшее, среднее — всё едино, пропорции условны, а границы размыты. Я не святая отшельница, не только одно добро творила в жизни. Но если приходится сталкиваться со злом, я предпочитаю возвращать его туда, откуда оно пришло. Вот, держи. Оно всё твое.

— Дрянь… — губы женщины шевелятся уже с трудом, но на ругань сил хватает.

— Продалась за индульгенцию. На своих науськали, сучкой Господней стала…

Девушка наклоняется, вырывает из слабеющих пальцев нож. Подняв помутневшие глаза, «старуха» затихает, сипя горлом. Сейчас она словно и вправду смотрится в собственное отражение. Потом шепчет:

— Ну, добей давай, не тяни…

Распрямившись, гостья вдыхает, выдыхает, а затем ступня, обутая в лёгкий дорожный сапожок, еле уловимой тенью проскальзывает по виску хозяйки. Та хлопается на доски: руки летят в стороны, глаза закатываются под брови.

После ещё пары шумных вдохов девушка стягивает со «старухи» длинный узорный пояс и, перевернув тело на живот, принимается вязать руки локоть к локтю…

— «Добей», ага… Я тебя добью, а с меня потом Великий Инквизитор голову снимет и от библиотеки на месяц отлучит, — в деловитом бормотании слышна шутливая досада человека, сделавшего дело хорошо, но не идеально. — И так ошибок наворотила, на епитимью потянет.

Ещё подозреваемую потерять? Спасибо, не надо. Лучше сдам живой, по описи, с приданым…

Лёгкий, едва уловимый румянец, которого так не хватало её щекам, возвращается с каждым словом, с каждой петлёй, с каждым наклоном. Наконец, проверив узлы, светловолосая присаживается на поднятый табурет, смахивает пот рукавом и улыбается. Потом, словно вспомнив о чём-то, щёлкает пальцами. «Улики… — раздается недовольное ворчание. — Чуть не забыла с этой грымзой.