Обрати к нему и другую

Словно в голове зачем-то туман, а под рёбрами горечь — как предчувствие. Как предощущение.

Теперь все смотрят на неё. Пора.

— Правда, мам. Я умею. Меня научили. И я сама не хочу, чтобы о таких, как я — как мы с тобой! — судили по таким, как та...

Она выразительно не договаривает. Чёрно-белый крестится и бормочет молитву. В его глазах смирение — и трудно-трудно, едва-едва уловимые искорки веселья. Это надо так ещё ухитриться: смеяться, не смеясь. Впрочем, остальные, кажется, чувствуют то же самое. И не скрывают своих чувств.

Зелёная подходит к чёрному. Берёт его за локти. Пристально вглядывается в изуродованное шрамами лицо. В самые глаза, которые, как известно, есть зеркало души. Неожиданно улыбается.

— Научили… Дочь инквизитора.

— Научили, — соглашается её собеседник. — Дочь ведьмы.

Они тихо смеются, и от этого звука вдруг становится… Правильно. Хорошо. Словно принято верное решение. Словно всё идет, как надо.

И уже от этого «надо» она приходит в себя.

***

Нож нависает где-то над грудиной — это первое, что она видит, когда веки медленно расходятся, словно тяжёлые створки ворот.

Кажется, старая тварь нацелилась полакомиться ещё живым сердцем другой ведьмы. Ходят слухи, что это умножает собственную силу людоеда. Ходят слухи, что это не слухи.

Светловолосая незаметно прижимает ладони к животу — они и так сложены на нём, невольным защитным жестом. Боль и туман тут же напоминают о себе, властно садятся на плечи, ныряют в голову, оплетают пальцы. Но это тоже правильно.

Вот сейчас, сейчас…

«Старуха», уже почти взрезавшая верхний край платья гостьи, вдруг замирает. В её голодном взгляде проскальзывает недоумение, она глубоко, со свистом втягивает воздух — и валится набок, рядом с девушкой. Та же, кашляя, дёргаясь в судорогах и скрипя зубами, на локтях отползает в сторону, морщится — и рывком встаёт.

— Как… — хрипит сзади. — Как?..

— Ибо сказано в Благой вести от Матфея, — этот голос тоже хриплый, но с каждым словом становится всё твёрже и увереннее: — «Кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую».

Вот, я и обратила. Отзеркалила.

— Что?.. — искреннее недоумение звучит почти жалко. Ответ станет милосердием — ведь справедливость уже восстановлена.

— В отваре ведь не было яда, верно? Изначально, конечно. Отрава родилась из соединения материи и мысли, из ритма, проницающего мироздание — там, где надо, и так, как потребно. А я... Что ж, я знала, куда иду. И к кому иду — тоже.