Княжеский отпуск

Вот отведи сейчас человека от этого дома шагов на двести в сторону леса, брось его там, не откликаясь на торопливое «ты где, ты где?», и не найдёт он обратной дороги. Может даже, в такой темноте пропадёт и само желание искать ту дорогу; исчезнет и сам человек, и останется только его тело без души и сознания. И только это тело, подчинившись древнему инстинкту, захочет лечь прямо там – в холодную пыль, где только что оно стояло, беспомощно озираясь, словно безглазое, в надежде поймать, или, хотя бы, ощутить капельку спасительного света.

А потом оно свернётся тугим клубком, сожмётся как можно сильнее, и будет лежать вот так – тихо-тихо, пока не засветлеет полоска утреннего света над макушками чёрных деревьев. А если этот человек в той темноте не один, и всё тело и слух ощущает рядом неизвестного кого-то, которому и днём-то довериться страшно… От таких мыслей тело князя покрылось мурашками: они пробежали от затылка вниз, легли широким шлейфом, охладив всю спину, а в пятках закололо невидимыми тонкими иглами, словно, кто-то поднял его на необыкновенную высоту, и отпустил руку… Князь еле оторвался от тонких перил, впившихся в его локти, и ушёл в тёплую комнату.

Глава 6

Сергей Петрович проснулся в первом часу дня. Шторы оставались отдёрнутыми со вчерашней ночи, когда он выходил на балкон. Солнечные лучи широкой горячей полосой лежали поперёк кровати, деля её пополам. Он встал мокрый от пота, прошёлся по комнате, припоминая ночные сны, но их не было – осталась лишь тяжесть от тех ночных ощущений, когда он на короткое время перестал быть собой, и будто висел в воздухе над бездной.

Князь снова вышел на балкон и увидел в ярком солнечном свете белые резные перильца, бывшие вчера единственной нитью между тем миром – миром тьмы и первобытного страха, и этим – светлым, спокойным, когда природа, открытая человеку, то медленно, то стремительно рождает в нём желание смотреть при ясном свете на её бесчисленные творения, слышать их звуки, вдыхать их запахи, прикасаться к ним.

Он смотрел на деревья и не узнавал их, вчерашних ночных, когда они слились с черным небом.

Теперь же, в яркий час, они были живыми, говорливыми: изумрудные на просвет листья перешёптывались друг с другом; птицы в серых ломких ветвях пели хитрые песни; пруд оглашался утиными перебранками – всё ожило.

Давно проснулась и работала дворня: слышался стук топора, который, как часы, отсчитывал последние мгновения жизни растущего дерева, превращая его в мёртвое, но нужное для домашнего хозяйства.