Толкование сновидений

Тысячу тысяч лет в темноте под повязками, скрывающими все его искореженное тело, горел огонь, кипятивший кровь и обращавший горы в пепел.

Туго замотанная куколка шелкопряда, он не мог даже пошевелиться. Безъязыкое чудовище, он не мог ни перекричать голоса, ни вознести молитвы, чтобы хоть как-то их утихомирить.

И тут словно со стуком захлопываются бамбуковые створки, отрезая вой бури снаружи, и в благословенной тишине чей-то голос сетует:

— …столько костей даже я себе переломать не успел!

Линь Шу настолько удивлен происшедшим, что мысленный вопрос порождению его бреда вырывается сам собой:

— А зачем ты их себе ломал?

— Да как зачем? — фыркает голос с усмешкой.

— По случаю! Первый перелом я заработал двух минут от роду, не поверишь. Мама рассказывала.

Поистине, по снам разгуливают только духи, но ему явился хороший дух, человечный. Просветлен с момента рождения, родителей почитает. Может, вовсе и не мстительный демон-гуй с шестью рогами и огнем меж зубов. Эй гость, покажись! Снизойди до болезного.

Лучше бы и не просил. Голос его собеседника казался так хорош, а вот каким выходит облик…

Малорослый, горбатый, тщедушный человечек — ни оружия в эти руки не взять, ни даже мотыги. На голове волос почти нет, как бывает разве у совсем маленьких детей — или он был брит наголо и потом оброс, точно беглый монах? Босой, в куцых штанах и обкорнанной накидке, которыми бы побрезговал даже нищий с юга. Некрасивый, с крупными и дикарскими чертами лица. Но раз похож на монаха, может, книжник? Или вовсе отшельник? Но Линь Шу не мог обмануться — это тело тут и там прочерчивают белесые черточки шрамов, порой таких старых, что их почти не заметно.

Подобные отметины оставляет только острая сталь. Меч? Или нож лекаря? Обе руки у странного гостя в свежих повязках.

«А может, — плетью обжигает его мысль, — это предостережение? И мне суждено стать как раз таким: слабосильным, перекошенным, уродливым? Смотри на свое будущее, молодой командующий Линь».

— Не впечатляю? — Гость понимает, отчего Линь Шу медлит с ответом.

Круглые выпуклые глаза его смотрят проницательно и с веселым любопытством; они необычно светлые, как дождевые облака, с которых он спустился. — Это еще что, милашка; погоди, увидишь, как я танцую… — Он фыркает: — Ладно, извини, дразнить больных нечестно, даже цетагандийцев.

— Сам ты… больной, — слабо отвечает Линь Шу на ту часть, что смог понять. Язык у него онемел, словно после дешевой просяной водки ханьши, но все-таки шевелится.