Скучный декабрь

- Помог бы кто, - с тоскливым упреком попросил страдалец, и Леонард, вспомнивший, наконец, о добрых делах, пришел на помощь. Широко расставив руки, словно человек обнимающий дерево он принялся загонять лошадь в руки сына мадам Фроси.

Пока ловили  кобылку, а потом непохмеленный Тимоха, щеголявший в жалостливом даре кого-то из потаскушек – синих шальварах с золотой бахромчатой оторочкой, седлал ее, время шло. И протянулось еще больше, потому что выведенный из себя насмешками девиц, возчик наотрез отказался двигаться дальше, пока ему не нальют.

Тоскливая перспектива передвигаться по дорогам скучного декабря в женских штанах, не радовала. Его собственные оскверненные вчера брюки, торопливо застиранные поутру, стояли колом на телеге.

- Дайте водки! – капризничал Тимофей, - а не то возьму зараз да помру тут!

- Лихоимец! – ругалась мадам Фраск, - сопелку завали свою! Водки ему!

Тем не менее, водки налили и уж по такому случаю остановились перекусить, организовав в метели сыплющей снежным крошевом, то ли поздний завтрак, то ли ранний обед.

Дальше двинулись лишь через полчаса, миновав, таким образом, очередную обидную проделку скучного декабря: встречу с сичевиками. И счастье их было до такой степени велико, а звезды, милостиво дарящие удачу, столь ярки, что единственным происшествием на  пути, подкинутым в бессильной злобе, была коровья лепешка. Оставленная на перекрестке бычком, которого курень гнал за собой на убой. Этот предмет был безмятежно переехан колесом воза и оставлен позади.

Ближе к двум часам терпимая с утра метель вступила в полную силу. Двигаться дальше стало просто невыносимо. Снег слепил лица, забиваясь в глаза, ноздри, за пазуху, а расхристанный инструмент, покоившийся на телеге Никодимыча, уже не тренькал жалобно, а выл в полный голос, наполняя пространство щемящими потусторонними звуками.

- Шаферка! – орала обеспокоенная пани Фрося, - Куды править? Жилье будет тут?

- Не извольте обеспокоиться, светлая пани! Будет! – уверенно отвечал пан Штычка, вконец запутавшись в белой пелене.

Метель выла, пряча слова в ветре, и тоска, та тоска, которая вползает в души от безысходности и слепоты, росла с каждой минутой.

- Когда будет, иерусалимец ты потный? – упорствовала морковная старуха.

- Скоро! – обещал Леонард.

И, как это было не странно, во времена, когда ничего нельзя было взять за веру, а правды совсем не существовало, это «скоро» случилось.