Скучный декабрь

– философски закончил собеседник и принялся ковыряться в зубах.

«Мучение, пан Вуху». – согласился Леонард и представил себя в терновом венце, только страдающего не за все народонаселение разом, а за себя индивидуально и за пламенную потаскушку Маньку, которая плакала сейчас навзрыд в задних комнатах, захлебываясь безысходностью и печалью. Липкие палестинские мухи закружились пред ним как самолеты, а невидимое солнце сделалось жарким.

«Ты это, если супницу менять свою будешь, меньше чем на два штофа сверху не соглашайся!» - таинственно изрек десятник, меняя тему, - «Не уступай им и все тут.

Это я тебе по-доброму говорю, не то жалеть еще будешь».

«Да, черт с ней с супницей этой», - ответил пан Штычка, - «Нет настроения жить вообще. За ради чего?»

«А мне, откуда знать? Я же неживой». - сообщил собеседник.

«Ежели не живой, так что не на небесах еще?» - поинтересовался Леонард и горестно подпер щеку ладонью. - «Все кружишься, кружишься. А зачем?»

В ответ тот взвился в желтый дымный воздух и залетал под потолком, потому что именно в это мгновение Тимоха закончил речи и потряс задумчивого флейтиста за плечо.

Возчику требовалось выпить.

- Такие дела творятся, пан солдат. – объявил косматый собеседник, подытоживая все не услышанное отставным музыкантом, - а правда она одна. Бечь надобно, пока бежится, а ежели ноги отказывают, то ползти треба. И далеко куда-нибудь, чтобы не догнали. Дурное дело на месте оставаться, не то совсем загибнешь. А утечешь, тут тебе и счастье. Покой на душу твою ляжет.

На этом моменте довольный собственной немудреной философией возчик щедро разлил по столу водку.

Праздник, творящийся в заведении пана Кравчука, уже пошел вразнос, хрипло отдаваясь в мехах истошной гармоники. Девица с кошачьим личиком целовалась взасос,  ее дебелая товарка, потеряв кавалера мешком, упавшего на пол, растерянно пила. И как ни странно, все они были счастливы в полузабытье этого веселого времени. Вопросы и обиды кружились теперь за теплыми стенами, проносясь мимо окон.

Приблудный нищий, заглянувший на огонек в желтое тепло постоялого двора, пил милостыню нетерпеливыми жадными глотками, останавливаясь лишь затем, чтобы объявить себя раненым на прошлой войне. Всякий раз, путаясь при этом в числах и названиях.

- Совершенно пораненный, господа хорошие! – орал хмельной попрошайка, представляя в качестве доказательства громадных размеров натоптыш на правой ноге. Снятая чуня, разверзающая вокруг себя удивительную вонь, валялась под столом.