Скучный декабрь

-Эт самое, выпьем! – захихикала бабка Вахорова, по-праздничному засмердев земляничной эссенцией, в которой слышались небольшие кошачьи нотки. – Вот и радости и горести, на все ответ один. У меня младшенький Томашек, завсегда из участка выйдет, так выпьет. Я, говорит, матушка, без этого дела грущу. А кому еще что нужно?

- На то, может, еще кому что нужно, - невпопад ответил торговец сеном, - в седьмом году, помню, справляли у одного купца именины. Большой купец был, богатый. По Днепру ходили, стало быть.

Ферверки разные были, гуся жареные. Даже певец один был оперный. Вот это был праздник.

- А он женатый был, певец этот? – уточнил отставной философ, в тщетной надежде еще раз обсудить преимущества женитьбы и прочие радости. Но Мурзенко, уже счастливо пьяный, этих робких намеков не понимал.

- Про то неизвестно вовсе. Женат он был или нет, до сих пор непонятно. А вот пароход тому купцу спалили, это факт. Хороший был пароход, о двух колесах. Пятнадцать тыщ стоил, представьте. Вот тогда погуляли отлично.

Пароход спалили, певцу тому рыло начистили. Он им в салоне наблевать изволил-с. И вот что я думаю… Зря, может, и начистили. Раз все погорело–то?

- А то, может, и не зря, - влез в разговор пан Кулонский у которого шумело в голове. Городской голова был единственным из всей компании, кто еще твердо был за порядок, уже давно ставший ненужной чепухой в мире, где время остановилось. – Может, он потом еще подумает, прежде чем блевать. Тут никакого сумбуру позволить никак нельзя, панове! На то законы есть.

- А что за законы, пан голова? – поинтересовался любопытный пан Штычка и поморщился от бимбера пана Шмули.

- А такие, а такие, пан Штычка! - парировал собеседник, закусывая вареной картошкой, которую обильно макал в соль, - такие, чтобы нарушать нельзя. Если все будут нарушать, то будет беспорядок. Нет власти, куда обращаться? Непонятно. Человек без власти – не человек. Это как тело без головы.

- Скажете тоже, пан голова… Без какой такой головы?

- Без городской головы!

Скучный декабрь заглядывал в вечерние окна, пристально осматривая спорящих.

Для него, что людские законы, что сама постоянность были смешны и нелепы.

Да и что на них смотреть, если нарушить эту мелочь, раз плюнуть? Не было их, всех этих порядков и уложений. Сгинули они, разом обратившись в пыль. И тлен этот, греющий души последних упорствующих, мало-помалу испарялся, замененный повсеместно ясной и пугающей реальностью.