Скучный декабрь

Лучше погладь котика, товарищ Федя, - предложил лечебного котенка Зиновий Семенович. – Знаешь, как успокаивает?

Гладить мяукавшее счастье собеседник не стал. Тем более что кошек он не переваривал, а в сомнительное наслаждение от поглаживания не верил. Он огляделся вокруг, размышляя как быть дальше.

По площади сновали бойцы отряда. Трещала мебель, разбираемая на костры. Кашевары набирали снег в котлы, кто-то чистил оружие. В окнах разоренной Городской управы мелькали тени. Скучный декабрь, прищурившись, рассматривал тараканьи бега под ногами.

Мысли его были тяжелы и непонятны.

- Не сомневайся, командир, – продолжал убеждать комиссар, - глянь какие глаза у товарища. Такие глаза не у каждого имеются. Тут тонкость момента понимать надо. Когда товарищ враг, а когда сочувствующий.

И действительно, в прозрачных глазах отставного флейтиста светилось спокойствие. Именно то спокойствие, каковое бывает у человека голодного, но благонадежного. Такого человека, с которым и в кабаке можно было поговорить о смысле всего.

Пан Штычка стоял во фрунт, веник был взят на караул. Длинный командир немного смягчился:

- Как зовут хоть, товарищ?

- Осмелюсь доложить, Леонард Штычка, пан товарищ. Флейтист музыкантской команды седьмого стрелкового полка первой бригады четырнадцатого корпуса. Емеритований, лопни мой глаз.

- Пехота, значит? – уточнил собеседник. – Грязи в поле принимал?

- Так точно, пан товарищ командир.

- А я Федор Иванович, - представился собеседник - Давно с фронта?

- Да уже недели три как, - оповестил отставной пехотинец, и, не задумываясь, предложил, - так может за знакомство, а? Как, пан товарищ? За борьбу может? Тут у товарища Шмули такой ром имелся.

Чисто нектар, пекни ми око! Такой ром и товарищу Троцкому не стыдно подать. А может еще и выше!

Может, и выше. Ром товарища Шмули пить было не стыдно никому. Двери чайной открывались при любой власти. Потому что, какая бы она ни была, есть и пить борцам за различные виды народного счастья хотелось всегда. И даже во время кратковременного пришествия поляков, возивших с собой веселых девиц.

Даже в это время гостеприимный Мордыхай Шмуля не запирал заведения. Несмотря на то, что польские кавалеристы разнесли зал подчистую, выкинули на улицу лавки и изрубили саблями самовар. А усатый ротмистр великовельможный Тур-Ходецкий, извиняясь за веселье подчиненных, в котором сам принял деятельное участие, одарил терпеливого владельца чайной новенькими хрустящими польскими марками.