Скучный декабрь

Ему мерещились различные страшные вещи: плахи в потеках ороговевшей крови, дыбы, испанские сапоги и посажение на кол, словом, все эти далеко не забавные приспособления, что изобретательное человечество мастерило, начиная с бородатых веков. И дело, с самого начала выглядевшее непростым, на месте оказалось совсем невозможным. Припомнив беспощадные рыбьи глаза красного командира товарища Тарханова, отважный пан Кулонский вздохнул.

Единственным выходом из положения ему виделся разговор с глазу на глаз.

Тихий и непритязательный, когда собеседник доверительно вертит тебе пуговицу на рубахе, представляя в руках конец веревки палача. Разделяй и властвуй, гениальный принцип великих казался градоначальнику спасительным. Откуда он это знал, Антоний Кулонский, окончивший гимназию с большим трудом, не помнил. Его покойный учитель истории как-то мудро заметил, глядя на молодого Тоника: «Этот далеко пойдет. Уж больно глаза у него бессмысленные». И Тоник пошел далеко.

«Разделяй и властвуй», — повторил про себя достойный градоначальник, слова спасительным бальзамом пролились в страдающую душу.

Товарищ Комбед даже повеселел:

«Пять-шесть дворов и с каждым строго поговорю. Скажу — три пуда муки с дома или пять зерна. Только речь надо какую-нибудь торжественную, не то побьют», — думалось ему, — «такую речь, чтобы опешили. Сильную речь... Вот только какую? Что им сказать, сволочам этим? Революция в опасности?»

Потоптавшись у колодца, украшенного причудливыми ледяными наростами, он, наконец, решился и постучал в ближайший дом.

В последнее мгновение перед тем, как на пороге показалась громадная темная фигура с кинутым на плечи тулупом, пан Кулонский приосанился, приобретя грозный и официальный вид.

— Именем революции! — громко объявил он, стараясь казаться выше. Тьма мелькнула перед ним, ослепляя неведомо откуда проявившимися мириадами искр. Ноги пронеслись перед лицом, и он ощутил затылком приятный холод стылой земли.

Дверь громко хлопнула, послышалось удаляющееся тяжелое топанье.

— Именем революции, — уже тише повторил товарищ Комбед. Слова его беспомощно упали в вечернюю пустоту и брех собак. Веселая Гора молчала. С неба сидевшего в снегу пана Антония безразлично разглядывали первые звезды.

Смотрели на него толстые сволочи, отталкивая друг друга от серых окон. Скучный декабрь лежал на земле повсюду, упитанный и ленивый, объевшийся людскими печалями и бедами.