Скучный декабрь

- Какое дитя? – спросила пани Ядвига, наблюдая уплетающего крупеник супруга.

- Что по воздуху летало, горя-летя, что-то там. – неопределенно пояснил обуреваемый бесами градоначальник.

- Ах, это, - его мягкая жена поморщила лобик. - Я уже и не помню, надо записи найти. Сейчас поищу, Тоничек.

И отбыла к своему святилищу, где принялась перекладывать тетрадки. А пан Кулонский предоставленный себе и мыслям, молча налил зубровки. Тоска, разогнанная бравым наскоком Теннисона, сгустилась, бродя тенями по углам.

«Как гадко тут все», - думал он, сонно помаргивая в городскую тьму, - «Все гадко и пошло.

И некуда бежать, потому что так же гадко и пошло сейчас везде. Дров нет, муки осталось на пару недель. И то если другая власть не завернет. А ведь может завернуть? Может! Свобода сейчас. К кому хочешь, могут завернуть. Куда ехать, дом бросать, хозяйство бросать. Невозможно это. Почитай тридцать лет городским головой, а что дальше? Тьма. Тьма дальше».

«А ведь это тебя должны были расстрелять, Антоний!» - заявил пан Вуху, вылезая наполовину из темного стекла.

- « Как пособника и чуждый элемент».

«А чего это сразу меня?»- возмутился городской голова. – «Я, если хотите знать, за революцию всенепременно, но против беспорядков. Я, может быть, тоже о счастье народном пекуся».

«Пекуся, пекуся», - подразнил его толстый десятник и захохотал. – «Ежели так, то чего ж ты не в рядах? Чего ж ты не с ружьем, Антоний?».

«Подагра у меня», - пожаловался тот, - « И трое детей».

«Побойся Бога, Антоний, у тебя же младшему тридцать лет».

«Сгинь уже», - посоветовал лишенный аргументов пан Кулонский и щедро окропил противника зубровкой.

- Нашла, Тоничек, - сияя, объявила пани Ядвига, прервав разговор мужа с духами. В ее мягких руках была зажата неопрятная тетрадь, источающая печали на голову градоначальника. – Про дитя!

Томящийся распорядитель смежил веки. Кругом опять завели хороводы видения, а жена задумчиво листнув пару желтых страниц, с выражением зачла:

- Огнем пылало надо мной прекрасное Дитя!

Младенец плакал — и в огонь лились потоки слез.

Но страшный жар не убывал, а только рос и рос.

Я слышал речь его: «Увы! Я вновь в огне рожден.

Но, не согрев ничьих сердец, меня сжигает он!

- Ну, разве это не прекрасно, Тоничек?

- Это просто прелесть, Ядичка, - заверил тот, проваливаясь в черный тартар поэзии. Чтобы хоть как-то сохранить силы для встречи с прекрасным, пан городской голова вынужден был обильно запить стихи поддерживающей зубровкой.