Скучный декабрь

- Наме! - прервал его вышедший из себя обер-лейтенант, - Наме! Я стрелять! Думпкоф! Стрелять тебя! Наме, идиот!

- Леонард Штычка! - доложил обескураженный флейтист. - Проживаю по улице…

Имя: «Штычка Леонард» - записал допрашивающий. Выходило у него плохо, перо, повинуясь гневным рукам, выделывало по бумаге отвратные кренделя, поэтому запись напоминала челюсть пораженного цингой. Немного подумав, офицер продолжил: «Шпион махновско-большевицкой банды, выбитой из Города, скрывался с целью проследить продвижение батальона и сообщить противнику о направлении.

Умело маскируется под дезертира. При себе имеет секретный шифрованный документ, содержание которого….». Тут грозный обер-лейтенант отвлекся и стал пристально изучать найденную бдительными солдатами бумагу. Буквы  писаря Шуцкевского расплывались перед его глазами, а смысла в документе, написанном по –русски было столько же, сколько в первой бухгалтерской записи, выдавленной на глине шумерами. Отчаявшись разгадать таинственный шифр, он обратился к переминающемуся музыканту.

- Вас ист дас, Штичка? – поинтересовался он, указывая в недра мятого листка.

- Записка на склад, вашбродь. Еще под Билгораем написана, а то я совсем позабыл получить. Ежели то подсудное деяние, готов пострадать по всей уставной строгости законов. Такой непорядок произвел, аж стыдно мне, не знаю как. Уж очень я совестлив. Конечно, если каждый рядовой позабудет кальсоны получать, это же, сколько кавардаку будет? Вози их потом за полком, грузи – перекладывай, а не дай бог, мыши поедят? Непорядок, вашбродь.

Согласен целиком и полностью, – покачал головой флейтист и продолжил, - вы мне може выдадите? Кальсоны эти?

- Болван, - заключил офицер, через раз понимающий объяснения, но на всякий случай записал «Билгорай, кальсоны» и поставил жирный вопросительный знак. Таинственные кальсоны и витиеватая подпись сделали это темное дело совершенно фантастическим.

– Вас ду ин дер Штадт махтес? Что делать в Город? Шпионаже?

Как казалось старательному офицеру, допрашиваемый арестант, при этом вопросе должен был стушеваться и зафонтанировать признаниями, каковые можно было бы записать, а затем повесить его как махновского шпиона. Тем более, что Билгорай еще смутно припоминался господину обер-лейтенанту как город в котором он отравился реквизированной у местного торговца картофелевкой.