Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Спина его выпрямилась, налившаяся чугунной силой рука особым приемом закрутила узду, отчего не ожидавший вороной захрапел и выпучил глаза, и в седло ему прыгнул Наум Заревой, первый свой солдатский Георгий взявший в кавалерийской атаке на германскую батарею.

Но и конь попался непрост. Оглянулся, скалясь, на седока, и глаз его горел углем. Волна жара охватила наумовыляжки, только толстая подбитая кожа галифе уберегла. Седок вцепился ногами в бока чертову жеребцу, рванул повод и под дикое злое ржание ощутил, как подымается вверх.

 Так он чувствовал себя во время единственного в жизни полета на ероплане-разведчике, только не было рева мотора и  дрожи от винта. Зато и выскользнуть из-под седалища машина тогда не пыталась. 

Жеребец ударил задом, несясь над верхушками деревьев, так что все в глазах у Наума замелькало. Он как клещами вцепился в конские бока, натянул повод так, что черный дьявол невольно сбавил ход и начал опускаться. Все же сил на новые прыжки выше облака у него не хватало, Наум был тяжел и все рвал и рвал удилами пышущий адским жаром рот коня, пригнувшись к луке.

 

Когда копыта коснулись травы и тот, кто сидел в жеребце, хотел было упасть и раздавить, покатившись, проклятого клеща, Наум впервые ударил коня шпорами. Что это была за боль!  Обычная шпора не уязвила бы   его, но посеребренные кузнецом зубцы  проникла глубже, в иную, неземную плоть. 

Как конь завопил! Не заржал, не застонал – заорал оглушительным, сверлящим визгом, и Заревой пожалел, что не заткнул воском уши.

Он еще и еще ударил шпорами, приговаривая: «волчья сыть, травяной мешок, да спотыкаешься», потом выхватил из-за пазухи нагайку, усеянную звонкими серебряными монетами, и врезал жеребцу по крупу. Из лошадиной пасти вырвался язык вонючего грязного пламени. 

Остро завоняло серой, визг прервался, и конь почти по-человечьи застонал, забормотал что-то жалобно, зашатался. 

Наум прижал к его шкуре на боку злое серебро и ощерился.

Сам похожий на волка, готового порвать жертве яремную жилу.

 Так лучше, убоина. Будешь слушаться, татарская закусь! Счас еще приласкаю,  ну? Пусти! Пусти, ничего не сделаю, из коня выйду, пусти! Оуууу... убери, бери!Голос оказался грубый и низкий, как у протодьякона. Наум поднял нагайку и позвенел монетами. Конь пряднул ушами и пригнул голову. Он уже не помышлял творить пакости. Жар от конских боков превратился в тепло.