Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

  

 У костра расселись басмачи, точили клинки сабель, жевали сушеное мясо, переговаривались лениво. Пленник оглядел стоянку и растянул пересохшие губы – врагов осталось с десяток, хорошо же вас потрепали... один, в полосатом халате и кривой, блестел бритой головой, помешивал что-то в чугуне над огнем (Егора передернуло). Самир-паша сидел на синем текинском ковре, папаху он снял и поставил рядом, надел черно-золотую тюбетейку.

 Урус, урус к нам пришел, – взмахнул он широкими рукавами красно-зеленого халата, специально говоря по-русски, – смотрите, гость-гяур, на наш чурек! Ай, хорош будет чурек! С мясом! Селим, тащи тесто! Подошло уже!Егор не успел придумать, что ответить, как голоса замерли, в круг бандитов к костру ступил человек в лохмотьях, с белым платком на голове.

За ним высунул серую мордочку любопытный ишак.

 Алла-иншалла! Салам алейкум! – сказал гость, такой  здесь, среди сабель и мордастых негодяев, странный, без оружия. немытый, с грязными нечесанными волосами до лопаток, бороду и усы он тоже, видно, не расчесывал, хоть на вид и не казался стариком – прямая спина и широкие плечи.

Глянул на пленника, на Самир-пашу, ничуть не волнуясь. Алейкум ассалам, – как положено, ответил паша, немного удивленный, – ты никак Божий человек? Дервиш?Тот кивнул, протягивая ладони крепких рук к огню. 

Егор  на минуту поддался чувству великого облегчения – еще не сейчас, при дервише постесняются замучать, Самир-паша везде провозглашал себя добрым правоверным.

Впрочем, это малая отсрочка. Дервиш скоро уйдет, что ему тут.  

Эти то ли монахи, то ли юродивые бродили где вздумаеться, страшные, заросшие, болтали странное, устраивали «святые» пляски, пророчествовали о том-сем. Вековое суеверие охраняло их лучше, чем эскадрон всадников, считалось, что проклятие дервиша сбывается всегда. Впрочем, взять у такого полоумного все равно нечего, странно, что еще с ослом – видно, чей-то подарок.

Самир-паша, стол же суеверный, как его бандиты, показал белой рукой в перстнях возле себя на ковер:

 Присядь, Божий странник, поешь с нами ради Аллаха милостивого и милосердного! Ах, добрый господин паша, я боюсь, мои блохи тебя покусают! Злые, хуже собак, – отозвался юрод молодым голосом и противно захихикал, потом шагнул к костру и наклонился. Миг – и на его ладони оранжевый уголь.  Вокруг ахнули, у паши приоткрылся рот.