Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

А как до дела дойдет, так усем вам шоб хоронили с попом и под музыку, як цего студента…

–Черта мне музыка твоя с попом! – Володя даже разгорячился, остановившись, – я ж атеист со школы. Нету никакого того света, нету. И лучше пусть меня для науки на запчасти разберут, все больше толку будет!

–Угу… вона, для науки, знач, себя не пожалеешь? Ох ты вже аника-воин… – Остап хмыкнул, а Володя воскликнул:

– А спорим? Вот спорим, сейчас пойду…туда, – он  ткнул в сторону: они проходили мимо низенького бурого здания институтской мертвецкой.

– Пойду, и заявление напишу, так, сяк, студент второго курса Владимир батькович просит использовать его тело после смерти для научных опытов, а  за то выдать мне сегодня три рубля… или сколько там у них, чертей драных.

И он отмахнулся от открывшего рот Остапа и скрылся за зеленой, обитой жестью, дверью. Только формалином из двери пахнуло.

Появился минут через десять, победным взмахом белой бумажки приветствуя солнце и мир. Подошел и сунул квиток Остапу:

–Видал? Вот так должен ученый помереть, богомольная твоя рожа!

На бумажке, честь честью, стояла печать и роспись, и сумма в десять рублей 50 коп.

– копейки цифрами.

Остап перевел дух,  вытер пот с низкого лба, а Володя хлопнул его по плечу: 

–Пошли, за мои кости пива возьмем! Имеем право!

2

Медик после первого курса – птица особенная, вещая. Знаний у него как у профессора, а смелости в диагнозах хватит на консилиум.  Володя, шагая по улице Красных Зорь, щурился от солнца и раздавал прохожим хвори.

Вот крючник с тюком на спине – сколиоз и грыжа, если нету сейчас, то через год-два.

Вот беспаспортный лотошник, тут по красному носу все понятно, цирроз пожалует.

Баба с золотушным дитем, небось, к антисанитарному попу носила, а то и к знахарке, дура. 

Старушка в платочке, в ветхом буром пальтишке крестится на золотой купол Исаакия. Эх, богомолка артритная, видно, хочешь, чтоб тебя скорее Боженька твой сусальный прибрал. 

Мальчишка уличный, в громадной чужой кепке, в отрепьях и блатном клифте, эй, держися за карман, прохожий! Глаза запали, синяки в глазницах, голодный, вшивый, да еще кокаинист поди.

Мементум после первого мороза.

Но стройную фигурку в голубом ситцевом платьице он проанализировать не успел, узнал, сердце екнуло при виде этих бледно-соломенных кос, уложенных венцом.

–Елка, Елочка! – Володя припустил почти бегом. Она оглянулась, прищурила зеленые глазищи в густых ресницах, вздернула курносый милый носик.